Болито всматривался в лицо отца и вспоминал себя в зеркале гостиницы «Джордж Инн» в Портсмуте. Это было видно и в его отце, и на портретах, висящих на стенах. То же спокойное лицо и тёмные волосы, тот же слегка крючковатый нос. Но отец утратил прежний пыл, и его волосы теперь были седыми, как у человека гораздо старше.

Отец встал и подошёл к огню. Через плечо он хрипло бросил: «Ты ещё не слышал о своём брате?»

Болито напрягся. «Нет. Я думал, он всё ещё в море».

«В море?» — Старший мужчина неопределённо покачал головой. «Конечно, я скрыл это от тебя. Наверное, мне следовало написать тебе, но в глубине души я всё ещё надеялся, что он изменит своё поведение, и никто бы об этом не узнал».

Болито ждал. Его брат всегда был любимцем отца. Когда он видел его в последний раз, тот был лейтенантом Флота Канала, следующим претендентом на этот дом и семейное наследство. Болито никогда не испытывал особой близости с Хью, но считал это естественной семейной ревностью. Теперь он не был так уверен.

«Я возлагал большие надежды на Хью». Его отец разговаривал с огнём. Сам с собой. «Я только рад, что его матери нет в живых и она не знает, кем он стал!»

«Могу ли я что-то сделать?» Болито наблюдал, как дрожат плечи его отца, пока тот пытался сдержать свой голос.

«Ничего. Хью больше не служит на флоте. Он влез в долги, играя в азартные игры. Он всегда был заядлым игроком, как вы, думаю, знаете. Но он попал в серьёзную беду, и в довершение всего он дрался на дуэли с товарищем-офицером и убил его!»

Разум Болито начал проясняться. Это объясняло малочисленность слуг и тот факт, что больше половины земли, принадлежавшей дому, было продано местному фермеру.

«Тогда ты покрыл его долги?» Он постарался говорить спокойно. «У меня есть призовые деньги, если…»

Другой мужчина поднял руку. «В этом нет необходимости. Это моя вина, что я был таким слепым. Я поступил глупо с этим мальчишкой. Я должен заплатить за свою ошибку!» Казалось, он стал ещё более уставшим. «Он дезертировал из флота, отвернулся от него, даже зная, как его поступок ранит меня. Теперь его нет».

Болито вздрогнул. «Ушел?»

«Он уехал в Америку. Я не слышал о нём два года, и слышать не хочу». Когда он обернулся, Болито увидел ложь, сверкающую в его глазах. «Не довольствуясь тем, что опозорил имя семьи, он совершил такое. Предал свою страну!»

Болито подумал о хаосе и смертях во время катастрофы в Филадельфии и медленно ответил: «Возможно, восстание помешало ему вернуться».

«Ты же знаешь своего брата, Ричарда. Ты правда считаешь это вероятным? Он всегда должен был быть правым, чтобы иметь выигрышные карты. Нет, я не могу видеть, как он чахнет в лагере!»

Служанка вошла в комнату и неловко присела в реверансе. «Прошу прощения, цур. К вам офицер».

«Это, должно быть, Херрик, мой третий лейтенант», — поспешно сказал Болито. «Я пригласил его выпить с нами по стаканчику. Если хочешь, я скажу ему, чтобы он пошёл».

Его отец выпрямился и снова оправил пальто. «Нет, мальчик. Пусть войдет. Я не позволю своему стыду помешать моей настоящей гордости за моего оставшегося сына».

Болито мягко сказал: «Мне очень жаль, отец. Ты должен это знать».

«Спасибо. Да, я знаю. А я думал, ты никогда не добьёшься успеха во флоте. Ты всегда был мечтателем, непредсказуемым. Боюсь, я забыл о тебе ради Хью». Он вздохнул. «Теперь слишком поздно». В коридоре послышались шаги, и он с внезапной настойчивостью сказал: «На случай, если я больше никогда тебя не увижу, мой мальчик, у тебя должно быть кое-что». Он сглотнул. «Я хотел, чтобы это было у Хью, когда он станет капитаном». Он полез в шкаф и протянул свой меч. Меч был старый и изрядно потускневший, но Болито знал, что он ценнее стали и позолоты.

Он помедлил. «Меч твоего отца. Ты всегда его носил!»

Джеймс Болито кивнул и осторожно повертел его в руках. «Да, я всегда его носил. Он был моим хорошим другом». Он протянул его. «Возьми. Я хочу, чтобы ты носил его для меня!»

Отец вдруг улыбнулся. «Ну что ж, давай вместе поприветствуем твоего младшего офицера, а?»

Когда Херрик неуверенно вошел в просторную комнату, он увидел только улыбающегося хозяина и своего нового капитана, один из которых был живой копией другого.

Только Болито увидел боль в глазах отца и был глубоко тронут.

Странно было, как он пришёл сюда, как всегда, в поисках утешения и совета. Однако он ни словом не обмолвился о трудностях и опасностях своего нового командования или о двойном долге, висевшем над его головой, словно топор.

На этот раз он был тем, кто был нужен, и ему было стыдно, потому что он не знал ответа.

На рассвете следующего дня фрегат «Пларолопа» распустил паруса и поднял якорь. Прощание не было отмечено ликованием, но женщины и старики, наблюдавшие за ним с причалов, выплакали все свои слезы и проклинали их.

Воздух был острым и свежим, и пока реи скрипели, а корабль кренился, удаляясь от земли, Болито стоял на корме у гакаборта, медленно оглядывая в подзорную трубу зеленые покатые холмы и теснящийся внизу город.

У него был корабль, и почти полный экипаж. Со временем новые моряки быстро станут настоящими моряками, и при наличии терпения и понимания они, возможно, заставят свою страну гордиться ими.

За кормой маячил маяк Святого Антония – древний маяк, который стал первым озарением дома для вернувшегося моряка. Болито гадал, увидит ли он его снова и увидит ли вообще. Он думал и об отце, одиноком в старом доме, наедине со своими воспоминаниями и разбитыми надеждами. Он думал о мече и обо всём, что он символизировал.

Он отвернулся от поручней и посмотрел на одного из корабельных мальчишек, совсем ещё младенца лет двенадцати. Мальчик безудержно плакал и неопределённо махал рукой в сторону земли, исчезающей в дымке. Болито спросил: «Знаешь ли ты, что мне было столько же лет, сколько тебе, когда я впервые вышел в море, мальчик?»

Парень потер нос грязным кулаком и посмотрел на капитана с чем-то, похожим на удивление.

Болито добавил: «Ты снова увидишь Англию. Не бойся!» Он быстро отвернулся, опасаясь, что мальчик заметит неуверенность в его глазах.

У штурвала старый Проби пропел: «На юго-запад через юг. Полный вперед, квартирмейстер».

Затем, словно желая прекратить мучения от плавания, он подошел к подветренному борту и плюнул в море.

3. ГОВЯДИНА ДЛЯ КАПИТАНА

Через двадцать дней после снятия с якоря фрегат «Phalarope» пересёк тридцатую параллель и резко накренился под порывами порывистого северо-западного ветра. Фалмут оставался в трёх тысячах миль позади, но ветер, со всеми его уловками и жестокостью управления, решительно поддерживал корабль.

Когда на баке коротко прозвенел один звонок, и тусклое медное солнце клонилось к горизонту, фрегат рассекал каждую гряду белых валов, не обращая ни малейшего внимания на людей, которые служили ему день за днём, час за часом. Как только внизу снималась одна вахта, помощники боцмана начинали бегать от люка к люку, их крики щебетали, голоса звучали хрипло в грохоте парусов и несмолкающем шипении брызг.

«Всем наверх! Всем наверх! Убрать паруса!»

Позже, одеревеневшие и ошеломленные после головокружительного подъема наверх, моряки сползали вниз, их тела болели, пальцы онемели и кровоточили от борьбы с непокорным парусом.

Теперь вахтенные матросы скрючились в полумраке палубы, нащупывая поручни и прислушиваясь к плеску воды о корпус, одновременно пытаясь закончить ужин. Качающиеся фонари, падающие с палубных балок, отбрасывали на их склоненные головы странные тени, выхватывая отдельные лица и действия, словно сцены с частично расчищенной картины маслом.

Под запертыми люками воздух был полон запахов. Это были запахи трюмной воды, смешанной с потом и кислым запахом морской болезни, и всё пространство было наполнено звуками, пока корабль вёл свою собственную битву с Атлантикой. Равномерный грохот волн, за которым следовал ликующий всплеск воды по палубе, непрерывный стон шпангоутов и гудение натянутых штагов – всё это не давало людям ни на секунду заснуть и расслабиться.

Джон Олдей сидел верхом на одной из длинных, выскобленных скамей и осторожно грыз жёсткий кусок солонины. Между его крепких зубов он ощущался как кожа, но он заставил себя съесть его, отгородившись от вонючей бочки, из которой он был взят. Глубокий порез на щеке, где трость Брока нашла свой след, зажил уродливым шрамом, и, продолжая грызть мясо, он чувствовал, как кожа болезненно натягивается там, где соль и холодный ветер стягивали края, словно грубые швы.

За столом напротив, не мигая, сидел Почин, огромный моряк с плечами, как скала. Наконец он сказал: «Ты устроился как надо, приятель». Он мрачно улыбнулся. «Вся твоя спешка, когда тебя прижали, ни к чему не привела!»

Олдэй бросил мясную кость на свою жестяную тарелку и вытер пальцы о кусок пеньки. Он несколько секунд пристально и спокойно смотрел на собеседника, а затем ответил: «Я могу подождать».

Почин всматривался в темноту, склонив голову набок, чтобы услышать, как некоторые мужчины блеют. «Куча чёртовых женщин!» — Он оглянулся на Олдэя. «Я совсем забыл, ты в этом деле мастер».

Олдэй пожал плечами и опустил взгляд на ладони. «От смолы никогда не избавляешься, правда?» Он откинулся на шпангоуты и вздохнул. «Моим последним кораблём была «Резолюшн», семьдесят четыре. Я был марсовым». Он закрыл глаза. «Достаточно хороший корабль. Мы расплатились всего за несколько месяцев до Американской революции, и я смылся прежде, чем пресса успела меня задеть!»

Старый седовласый человек с выцветшими голубыми глазами хрипло спросил: «Ты действительно был пастухом, как ты им рассказывал?»

Эллдей кивнул. «Это, и ещё кое-что. Мне приходилось держаться на открытом пространстве. Держаться подальше от городов. Я бы задохнулся под крышей!» Он слегка улыбнулся. «Мне хватало лишь изредка забегать в Фалмут. Как раз на женщину и стаканчик-другой!»

Старый моряк Страхан поджал губы и покачался на столе, когда корабль резко накренился, и тарелки полетели по палубе. «Звучит как хорошая жизнь, приятель». Он не казался ни тоскующим, ни завидующим. Это было просто заявление. Старый Бен Страхан прослужил на флоте сорок лет, с тех пор как впервые ступил на палубу пороховщиком. Жизнь на берегу была для него загадкой, а в его строго регламентированном мире казалась даже более опасной, чем лишения на море.

Эллдей оглянулся, когда сгорбленная фигура перегнулась через край стола и бросилась на руки, на разбросанную еду. Брайан Фергюсон непрестанно мучился от морской болезни и страха с того самого момента, как Вибарт появился на прибрежной дороге. В Фалмуте он работал клерком на местной верфи. Физически он не отличался особой силой, а теперь в тусклом свете качающегося фонаря его лицо казалось серым, как сама смерть.

Его худое тело было покрыто синяками во многих местах, как от падений на незнакомые предметы на борту судна, так и не в последнюю очередь от сердитых палок помощников боцмана и младших офицеров, которые пытались посвятить новичков в тайны морского дела и парусной подготовки.

День за днём это продолжалось. Его преследовали и гнали из одной части корабля в другую, не зная ни передышки, ни пощады. Дрожа от ужаса, Фергюсон пробирался по вантам и дальше вдоль реев, пока не увидел, как пенящаяся вода взмывает под ним, словно пытаясь вцепиться ему в ноги. В первый раз он, рыдая, вцепился в мачту, не в силах ни пройти по рею, ни даже спуститься к безопасной палубе.

Джослинг, помощник боцмана, крикнул ему: «Убирайся, мерзавец, или я с тебя шкуру спущу!»

В этот самый момент измученный разум Фергюсона почти сломался. С каждым энергичным толчком форштевня фрегата, с каждым часом, дом Фергюсона всё дальше отходил за корму. А вместе с ним ушла и его жена, погружаясь в колеблющуюся даль, словно воспоминание.

Снова и снова он представлял себе её бледное, встревоженное лицо, каким видел её в последний раз. Когда «Пларолопа» заметили направляющимся к заливу Фалмут, большинство молодых горожан устремились в горы. Жена Фергюсона болела три года, и он видел, как она становилась всё слабее и слабее, а в тот день ей было совсем плохо, и он умолял позволить ему остаться с ней. Но она серьёзно настояла.

«Иди с остальными, Брайан. Со мной всё будет в порядке. И я не хочу, чтобы тебя здесь обнаружила пресса!»

Кошмар стал еще хуже, когда он подумал, что если бы он остался с ней, то все равно был бы в безопасности и смог бы защитить ее и помочь ей.

Эллдэй тихо сказал: «Вот, возьми немного еды». Он подвинул тарелку с тёмным мясом по столу. «Ты не ел несколько дней, приятель».

Фергюсон оторвал голову от предплечий и остекленевшим взглядом посмотрел на расслабленно выглядящего матроса. Незаметно для Олдэя, Фергюсон чуть не спрыгнул с качающегося грота-рея, чтобы не подвергаться ещё одному часу пыток. Но Олдэй греб вдоль рея, широко расставив ноги и балансируя, протянув одну руку к задыхающемуся Фергюсону. «Вот, приятель! Просто следуй за мной и не смотри вниз». В его тоне слышалась тихая сила, как у человека, ожидающего подчинения. Он резко добавил: «Не давай этому мерзавцу Джослингу шанса тебя избить. Этот ублюдок любит заставлять тебя прыгать!»

Теперь он смотрел на смуглое лицо этого человека, на шрам на щеке и на его спокойный, уравновешенный взгляд. Матросы фрегата сразу же приняли Аллдея, тогда как других новобранцев всё ещё держали на расстоянии, словно на испытании, пока не будут по достоинству оценены их достоинства и недостатки. Возможно, это было связано с тем, что Аллдей уже был закалён в морской жизни. Или, может быть, дело было в том, что он никогда не показывал своей обиды на давление и не хвастался жизнью на берегу, как некоторые другие.

Фергюсон с трудом сглотнул, чтобы сдержать подступающую тошноту. «Я не могу это есть!» Он с тоской посмотрел на мясо. «Это помои!»

Олдэй ухмыльнулся: «Привыкнешь!»

Почин презрительно усмехнулся. «Ты меня тошнит! Полагаю, ты водил жену на мыс и наворачивал слезы при виде королевского корабля! Держу пари, ты чувствовал себя таким святым, таким всемогущим, гордым, когда корабли благополучно проплывали мимо!»