Помфрет был полон обещаний. Одно слово, сказанное в нужное место, и его первый лейтенант получит признание и повышение, когда придёт время. Вибарту оставалось лишь позаботиться о корабле и дисциплине, а остальное он сделает сам.

Капитана не интересовали призовые деньги. Он был богат сверх всякого воображения Вибарта. Он был равнодушен к славе. Он был неэффективен и труслив.

Вибарт смог бы смириться с поблажками Помфрета, если бы не реальная слабость капитана. Как и многие трусы, он был тираном и садистом. Для Вибарта суровая дисциплина была необходимостью, но бессмысленная жестокость казалась бессмысленной. Она ослабляла или калечила людей, которых можно было бы использовать на службе, она подрывала слепое доверие людей, обязанных беспрекословно подчиняться.

Но Вибарт был всего лишь лейтенантом, и ему было тридцать три года. В отличие от большинства других офицеров, он не поступил на флот мальчишкой, а прошёл нелёгкий путь, служив на торговых судах по всему миру. Последние три года в море, до поступления на флот помощником капитана, он провёл на борту африканского работорговца, где вскоре усвоил, что бессмысленная жестокость обернулась потерей прибыли в конце плавания, когда вонючие трюмы были полны бесполезных туш так же, как и первоклассных, годных на продажу тел.

Он сердито обернулся и крикнул: «Ладно! Мы уходим!» Он задумчиво смотрел, как мужчины подбирают оружие и ковыляют по тропе, а эта высокомерная молодая обезьяна Фаркуар взбирается по склону холма, направляясь… вглубь страны. Типичный парень, злобно подумал Вибарт. Восемнадцать лет, изнеженный и воспитанный, и могущественный адмирал следит за ним, словно нянька. Он сердито посмотрел на долговязого Мейнарда: «Не стой там, разинув рот. Иди вперёд!»

Что ж, несмотря на их преимущества в воспитании и влиянии, он, Джайлз Вибарт, продемонстрировал им это. Он позволил этому знанию взбудоражить его, словно ром. Он понял, что слабость Помфрета не изменить, так же как вскоре понял, что противостоять ему означало бы положить конец любой надежде на личную выгоду, которая у него ещё оставалась. Он сумел преодолеть собственные возражения. В конце концов, какое значение имело то, что людей несправедливо высекали? Их могли высечь позже и за действительное дело, так в чём же разница?

У него был один союзник на борту злополучного фрегата. Дэвид Эванс, казначей, держал его в курсе происходящего между палубами. Эванс был человеком скверным даже по меркам своей профессии. Всякий раз, когда его корабль причаливал к берегу, он выходил на берег, торгуясь за припасы и еду, используя свой острый ум и острый язык, чтобы скупать самые худшие, самые прогорклые товары, которые только можно было найти, и подгонять цены под свой карман. Вибарт, будучи первым лейтенантом, прекрасно знал об этом трюке, но использовал свои знания в корыстных целях. У Эванса были полезные подхалимы на нижней палубе, надёжные люди, которые охотно доносили на своих товарищей за небольшое вознаграждение.

Вибарт методично и осторожно оказывал безжалостное давление на команду. Но порки совершались от имени капитана, а не от его собственного имени. Он всегда старался хвастаться своим мастерством и навигационными навыками, когда Помфрет не мог этого увидеть. Что бы ни случилось, когда давление сломило сопротивление матросов, Вибарт должен был быть уверен, что он готов и безупречен в любой ситуации.

Эванс рассказал ему о готовящемся мятеже, и Вибарт понял, что момент наконец настал. Когда он предложил Помфрету привязать высеченного матроса Фишера к бушприту, словно какую-то фигуру с содранной кожей, он понимал, что это последнее, что нужно, чтобы разжечь пламя гнева и мятежа.

Зачинщики удачно выбрали время, признал он. Будь Окес вахтенным офицером, он, возможно, запаниковал бы и поднял такой скандал, что даже Помфрет, полупьяный от алкоголя, лежал на койке, услышал бы его. Но Херрик – другое дело. Он был мыслителем. Он был обязан урезонить людей, предотвратить восстание, а не подавлять его грубой силой.

Зная всё это, даже до выбранного времени, Вибарт затаил дыхание в своей каюте. В кают-компании теснились все морские пехотинцы корабля, а их сержант был ещё одним добровольным помощником Вибарта. План был настолько прямолинеен, что Вибарту хотелось рассмеяться над его простотой.

Бунтовщики ворвутся на квартердек и сломят вахту. Херрик, вместо того чтобы поднять тревогу и довести Помфрета до очередного кровавого безумия, попытается их успокоить, выслушать их жалобы. Но матросы убьют его, а затем Вибарт выскочит на палубу и обстреляет квартердек мушкетным огнём…

На следствии даже самый предвзятый адмирал не преминул бы увидеть, что Вибарт спас корабль, когда один офицер лежал мертвым вместе со своей вахтой, а капитан спал в пьяном угаре.

Даже сейчас, на мокром склоне холма, Вибарт помнил звук собственного дыхания в запечатанной каюте. Затем – скрытное приближение мятежников, и тут же с носа донесся удар двух колоколов. Но не было ни выстрелов, ни криков. Ни скрежета стали, ни звука последнего вздоха Херрика.

Когда, наконец, не в силах совладать со своим беспокойством, он выбрался на палубу, то обнаружил Херрика на своем посту; главная палуба была пуста.

Молодой лейтенант сообщил об инциденте как о «депутации», обеспокоенной благополучием умирающего Фишера. Вот и всё. Когда Вибарт надавил на него ещё сильнее, Херрик продолжал стоять на своём. Его гнев сменился презрением, когда взгляд упал на заряженные пистолеты Вибарт и сержанта морской пехоты у люка каюты.

На следующее утро Помфрет был почти вне себя, словно вспыхнул настоящий мятеж. «Жалобы?» — крикнул он Вибарту через всю просторную каюту. «Они смеют жаловаться?» Даже без особых подсказок он воспринял действия мужчин как реальный вызов своей власти.

Когда фрегат наконец отправили в Портсмут для расследования, Вибарту вернули надежду. События развивались стремительно. Корабль лишили известных нарушителей спокойствия и снарядили для очередного долгого срока службы. Помфрет оставался в своей каюте, угрюмый и задумчивый, до того момента, как ему приказали покинуть корабль. Но Вибарту так и не дали нового назначения. Он не получил ни «Плавучего круга», ни какого-либо другого корабля.

Он вернулся точно таким же, каким был, когда впервые присоединился к фрегату под командованием Помфрета, за исключением того, что новый капитан, Болито, был совершенно другим человеком.

Он очнулся от своих мыслей, когда Мейнард, задыхаясь, крикнул: «Сэр! Один из мужчин подает сигналы со склона холма!»

Вибарт выхватил меч и резко рубанул им по небольшому кусту. «Значит, капитан угадал правильно?» Он обвёл рукой полукруг. «Так, ребята! Разойдитесь по обе стороны дороги и ждите, пока отряд мистера Фаркуара обойдёт их. Я не хочу, чтобы кто-то сбежал!» Он видел, как мужчины кивнули и побрели к кустам, размахивая дубинками и поправляя пояса с абордажными саблями.

Когда же наступил момент контакта, даже Вибарт оказался застигнут врасплох.

Это было больше похоже на беззаботное шествие, чем на группу людей, спасающихся от вербовщиков. Около пятидесяти или более человек сгрудились на узкой тропинке, разговаривая, некоторые даже распевая песни, и бесцельно шли прочь от Фалмута и моря.

Вибарт увидел, как стройный силуэт Фаркуара прорезал горизонт, и вышел из кустов. Его вид не мог бы поразить их сильнее, даже если бы он был существом из другого мира. Он поднял меч, когда его люди вышли на дорогу позади него.

«Именем короля! Приказываю вам всем выстроиться и пройти допрос!» Его голос разрушил чары. Некоторые обернулись и попытались бежать обратно по дороге, но остановились, ахнув «при виде людей Фаркуара и направленных мушкетов». Одна фигура бросилась вверх по склону холма, пиная траву, словно испуганный кролик.

Йослинг, помощник боцмана, ударил его дубинкой. Тот закричал, покатился по склону и упал в лужу, схватившись за голень. Йослинг перевернул его ногой и потрогал кровоточащую ногу. Затем он посмотрел на Вибарта и небрежно сказал: «Яйца не битые, сэр!»

Потрясённые и ошеломлённые, мужчины позволили выстроить себя в шеренгу на дороге. Вибарт стоял, наблюдая и прикидывая. Всё было так просто, что ему хотелось улыбнуться.

Брок сказал: «Пятьдесят два человека, сэр. Все в порядке с телом и телом!»

Один из неровных рядов упал на колени и захныкал: «Пожалуйста, пожалуйста, сэр! Только не я!»

По его щекам текли слезы, и Вибарт резко спросил: «Что в тебе такого особенного?»

«Моя жена, сэр! Она больна! Ей нужно, чтобы я был дома!» — Он покачался на коленях. «Она умрёт без моей поддержки, сэр, ради Бога, умрёт!»

Вибарт устало сказал: «Поставьте этого человека на ноги. Меня от него тошнит!»

Другой, стоявший в конце шеренги, произнёс сдавленным голосом: «Я пастух, меня освобождён от прессинга!» Он с вызовом огляделся вокруг, пока его взгляд не упал на Брока. «Спросите его, сэр. Пулемётчик подтвердит мои слова!»

Брок подошёл к нему и поднял трость. «Засучите рукав». В его голосе слышалась скука, даже безразличие, и несколько наблюдавших мужчин, забыв о своём потрясении и горе, высунулись из рядов и принялись наблюдать.

Мужчина, о котором шла речь, отступил на полшага, но недостаточно быстро. Рука Брока, словно стальной коготь, вцепилась в его грубую рубашку и сорвала её с руки, обнажив переплетённую татуировку из скрещенных флагов и пушек.

Брок отступил назад и покачнулся на каблуках. Он оглядел ряды. «Такой татуировки нет ни у кого, кроме моряка». Его голос был медленным и терпеливым, как у школьного учителя, ведущего новый класс. «Никто не узнал бы во мне канонира, если бы не служил на королевском корабле!»

Его трость внезапно блеснула в слабом солнечном свете. Когда трость вернулась к нему, у другого мужчины на лице была кровь – она прорезала его почти до кости.

Стрелок пристально посмотрел на него. «Больше всего мне не нравится, когда меня держат за дурака!» Он повернулся к нему спиной, выбросив этого человека из головы.

Матрос крикнул: «Еще один сигнал, сэр! Еще одна группа приближается к нам!»

Вибарт вложил меч в ножны. «Очень хорошо». Он холодно посмотрел на дрожащую шеренгу солдат. «Вы поступаете на почётную службу. Вы только что усвоили первый урок. Не заставляйте меня учить вас ещё одному!»

Мейнард пошел рядом с ним, лицо его выражало тревогу. «Жаль, что нет другого выхода, сэр?»

Вибарт не ответил. Как и у мужчины, умолявшего вернуть ему жену, подобные заявления были лишены как цели, так и смысла.

Только на борту корабля для них что-то имело значение.

Болито потягивал портвейн и ждал, пока служанка уберёт со стола. Его желудок давно привык к скудной и плохо приготовленной корабельной пище, так что даже превосходная трапеза из хорошей корнуэльской баранины оставила у него чувство пресыщения и дискомфорта.

Его отец, Джеймс Болито, сидел напротив него за столом и нетерпеливо барабанил по полированному дереву оставшейся рукой, а затем сделал большой глоток портвейна. Он выглядел неловко, даже нервно, как и с момента появления сына.

Болито молча смотрел на него и ждал. В его отце произошла такая перемена. С самого детства и до сих пор Болито видел отца лишь изредка, когда тот возвращался сюда, в родной дом. С чужих войн и дальних стран, с подвигов, о которых дети могли только догадываться. Он помнил его высоким и суровым в морской форме, сбросившим с себя служебную дисциплину, словно плащ, когда он вошел в тот знакомый дверной проем рядом с портретами семьи Болито. Такие люди, как он сам, как его сын, прежде всего моряки.

Когда Болито был мичманом у сэра Генри Лэнгфорда, он узнал о ранах отца, полученных во время сражений за быстро развивающиеся колонии в Индии, и, увидев его снова, обнаружил, что тот внезапно постарел и озлобился. Он был человеком неиссякаемой энергии и идей, и исключение из списков флота, каким бы почётным оно ни было, было больше, чем потеря руки, это было словно жизнь, вырванная из груди.

В Фалмуте его уважали как строгого и справедливого судью, но Болито в глубине души знал, что само существование его отца по-прежнему связано с морем и кораблями, которые приходили и уходили по приливу. Даже старые друзья и товарищи перестали навещать его, возможно, не в силах выносить то, что представляло собой их присутствие. Интерес так легко сменялся завистью. Общение могло скорее навредить, чем утешить.

У Болито были брат и две сестры. Обе сестры уже вышли замуж: одна за фермера, другая за офицера гарнизона. О Хью, его старшем брате, ещё ничего не было слышно, и Болито заставил себя ждать, чтобы узнать, что, по его мнению, больше всего волновало отца.

«Я видел, как пришёл твой корабль, Ричард». Рука деловито забарабанила по столу. «Это прекрасное судно, и когда ты вернёшься в Вест-Индию, я не сомневаюсь, ты принесёшь семье ещё больше чести». Он печально покачал головой. «Англии сейчас нужны все её сыновья. Похоже, весь мир должен стать нашим врагом, прежде чем мы найдём правильное решение».

В доме было очень тихо. После качки палубы и скрипа рангоутов он казался другим миром. Даже запахи были другими. Плотная толпа, разнообразные ароматы смолы и соли, готовящейся еды и сырости – всё это было здесь чужим.

И ещё он чувствовал себя одиноким. Мысленно он всё ещё видел свою мать, молодую и жизнерадостную, какой он её помнил. И снова он был в море, когда она умерла от какой-то короткой, но неизлечимой болезни. Теперь у Джеймса Болито не было товарища, и некому было сидеть, восхищаясь или развлекаясь рассказами о прошлых подвигах семьи.

Болито взглянул на большие часы. «Мои люди уже наверняка нашли новых людей для команды, а может, и вовсе не нашли», — тихо сказал он. «Печальная необходимость, что нам приходится набирать таких моряков».

Лицо отца ожило от его внутренних раздумий. «Я верю, что их долг важнее их преходящего комфорта! Каждую неделю мне приходится подписывать указы о депортации в колонии или вешать бесполезных воров. Жизнь на королевском корабле избавила бы их от унижений жизни на берегу, уберегла бы от мелочной жадности и искушений!»