Пороховая обезьяна, рыдая, бежала к люку погреба, но её оттолкнул один из часовых. Она бросила подсумок и побежала вниз, в безопасную темноту. Но часовой крикнул на него и ударил мушкетом. Мальчик отшатнулся назад, а затем, казалось, пришёл в себя. Шмыгнув носом, он схватил подсумок и бросился к ближайшему орудию.

Раздался крик выстрела, и Херрик отвернулся, сдерживая рвоту, когда восемнадцатикилограммовая пуля разрубила мальчика пополам. Голова и плечи ещё несколько секунд оставались вертикально на настиле, и, прежде чем отвернуться, Херрик увидел, что глаза мальчика всё ещё открыты и смотрят в одну точку.

Он врезался в Оукса, который все еще стоял с поднятым мечом, его глаза были неподвижны и остекленели, когда он смотрел на остатки своей батареи.

Херрик крикнул: «Огонь, Мэтью! Отдай приказ!»

Оукс выронил меч, и тут и там ружья откидывались назад, добавляя свой голос к ужасающей симфонии.

Оукс сказал: «Нам конец! Придется бастовать!»

«Забастовка?» — Херрик уставился на него. Внезапно реальность снова стала жестокой и личной. Смерть и капитуляция всегда были словами, необходимой, но маловероятной альтернативой победе. Он посмотрел на квартердек, на высокую фигуру Болито и морпехов за ним. Последние, должно быть, уже какое-то время палили из мушкетов, но Херрик даже не заметил этого. Он увидел сержанта Гарвуда с полупикой, который контролировал один ряд там, где два тела в красных мундирах оставили бреши, и выкрикивал время и номера своим людям, пока они перезаряжали ружья и давали новый залп в дым. Капитан Ренни стоял спиной к врагу и смотрел через другой борт, словно впервые увидел море.

Капитан орудия Прайс издал протяжный вопль и упал навзничь к ногам Херрика. Длинный осколок оторвался от палубы и вонзился в плечо. Сквозь кровь Херрик видел толстый обломок дерева с зазубринами, торчащий наружу, словно зуб, и знал, что другой конец должен быть глубоко внутри. Осколки всегда были самой опасной частью тела, и их приходилось вырезать из плоти целиком.

Херрик махнул рукой в сторону людей у главного люка: «Отведите этого вниз к хирургу!» Они смотрели на изуродованный труп у люка, на его белые зубы на фоне содранной плоти, и резкий тон Херрика, казалось, придал им сил развеять чары.

Прайс закричал: «Нет! Оставьте меня здесь, у пистолета! Ради бога, не спускайте меня вниз!»

Один из мужчин прошептал: «Он храбрый парень! Он не хочет покидать свою станцию!»

Почин плюнул на ружье и смотрел, как плевок шипит на стволе. «Тьфу! Он лучше умрет здесь, чем предстанет перед ножом мясника».

Раздался треск, словно от удара хлыста, высоко над головой, и, прищурившись, Херрик всмотрелся в клубы дыма, и увидел, как задрожал грот-брам-стеньга, а затем, когда ветер с ликованием затрепал отпущенный парус, он начал скользить вперед.

Херрик сложил руки рупором. «Эй, ребята, смотрите живо! Поднимайтесь наверх и рубите ванты! Иначе они засорят фок-мачту!»

Он увидел, как Квинтал и несколько матросов взбегают по вантам, а затем вздрогнул, когда ещё одно пушечное ядро пронеслось по палубе у его ног и попало в двух раненых канониров у подветренного фальшборта. Он отвернулся, испытывая тошноту, и услышал крик Вибарта: «Головы вниз! Брамс падает!»

С резким грохотом длинный рангоут перевалился через фальшборт и застрял, запутавшись в массе снастей, а порванный парус вздулся в воде рядом с судном и потянулся за ним, словно морской якорь.

Чтобы усилить ужас, Херрик увидел человека по имени Беттс, который первым заметил другой фрегат, застрявшего в такелаже, словно насекомое в паутине.

Вибарт крикнул: «Топоры сюда! Рубите эти обломки!»

Беттс смотрел на фрегат остекленевшими глазами, его голос звучал сквозь зубы отрывисто и болезненно. «Помогите мне! Не дайте мне пойти ко дну, ребята!»

Но топоры уже были в ходу, мужчины, наполовину обезумевшие от грохота, были слишком ошеломлены, чтобы беспокоиться о страданиях еще одного моряка.

Оукс схватил Херрика за руку. «Почему он не нападает? Ради всего святого, посмотрите, что он с нами делает!»

Разум Херрика притупился и отказывался ясно мыслить. Но он видел, что Окес пытался ему показать. У людей уже не осталось ни капли мужества, да и какое оно было раньше. Они съеживались и скулили, пока вокруг них с грохотом проносились вражеские ядра, и лишь изредка отвечали выстрелами. Тогда обычно небольшая горстка людей во главе с опытным и преданным своему делу командиром орудия поддерживала односторонний обмен ударами с противником.

Херрик не слышал криков раненых, которых тащили вниз, и не видел ничего, кроме небольшого открытого участка квартердека, где Болито стоял один у поручня. Его шляпа исчезла, а пальто было заляпано порохом и брызгами. Пока он смотрел, Херрик заметил гонца, бежавшего к капитану, но тут же сражённого мушкетным огнём с другого судна, когда оно боком вынырнуло из дыма. Мушкетные пули стучали по сетке гамака и царапали палубу, но Болито не двигался с места, не меняя выражения отрешённой решимости.

Лишь однажды он поднял взгляд, чтобы взглянуть на большой алый флаг, развевавшийся на гафеле, как бы желая убедиться, что он все еще развевается.

Херрик покачал головой. «Он не нападёт! Он сначала убьёт нас всех!»

5. РОМ И ВСТРЕЧНЫЕ ОБВИНЕНИЯ

Палуба перевернулась, когда штурвал «Плавучего круга» резко опустился, и корабль слепо повернул на новый курс. Болито уже не помнил, сколько раз его корабль менял направление и даже как долго длился бой.

В одном он был уверен. «Андирон» превосходил его в маневренности, всё ещё держась наветренной стороны и ведя непрерывный огонь. Его собственные канониры столкнулись с ещё одной опасностью. Ветер стихал, и теперь его люди стреляли вслепую по сплошной завесе густого дыма, который спускался с другого корабля и смешивался с их прерывистыми выстрелами. Дым, казалось, переливался всеми цветами радуги, пока американский капер продолжал атаку. Однажды, когда шальной ветер поднял дым в небо, словно занавес, Болито видел, как батарея «Андирона» изрыгала длинные оранжевые языки пламени, когда каждое орудие было направлено и выстрелило по отдельности через всего лишь четверть мили между двумя фрегатами. Они стреляли высоко, ядра свистели сквозь такелаж и разрывали оставшиеся паруса в клочья. Канаты и растяжки свисали сверху, словно водоросли, и время от времени тяжелые блоки и длинные щепки падали на трудящихся артиллеристов или плескались в чистой воде рядом.

Она намеревалась лишить мачты и вывести из строя «Фларопу». Возможно, её капитан планировал использовать другой захваченный корабль, как он это сделал с «Андироном».

Длинные девятифунтовые орудия на шканцах отскочили, как один, их резкие, лающие выстрелы пронзили самые сокровенные ушные перепонки Болито, пока он смотрел сквозь дым, а затем снова на свою команду. Только на шканцах ещё сохранялось какое-то подобие единства и порядка. Мичман Фаркуар стоял у гакаборта, его глаза горели, но были полны решимости, когда он передавал приказы командирам орудий. Морпехи Ренни тоже стояли стойко. Со своих скрытых дымом позиций за сетками гамака они вели непрерывный мушкетный огонь всякий раз, когда другой корабль показывался сквозь удушающий пороховой туман.

Но главная палуба была другой. Болито медленно скользил взглядом по хаосу изрешеченных досок и ужасных останков, усеивавших каждый фут палубы. Орудия всё ещё стреляли, но интервалы стали длиннее, а прицеливание — менее точным.

Поначалу Болито был поражён успехом этого первого бортового залпа. Он знал, что позже недостаток подготовки замедлит обстрел, но не смел надеяться на столь удачное начало. Двуствольные орудия выстрелили почти одновременно, и корабль пошатнулся от общей отдачи. Он видел, как разлетались фальшборты другого фрегата, видел, как ядра прорывались сквозь плотную толпу артиллеристов и впивались в его забрызганный брызгами корпус. На мгновение показалось, что бой ещё можно сдержать.

Сквозь клубы дыма он увидел, как Херрик медленно продвигается к корме вдоль батареи правого борта, проверяя артиллеристов и самостоятельно наводя каждое орудие, прежде чем позволить командиру орудия дернуть спусковой крючок. На правом борту должен был быть Окес, но, возможно, он уже был мёртв, как и многие другие.

Болито заставил себя всмотреться в каждую часть мучительной панорамы, которую теперь представлял собой плавучий корабль. Тело его онемело от постоянных ударов, но глаза и разум работали в унисон, отчего боль и страдания становились ещё более очевидными.

Маленькие картинки выделялись из общей картины, и всякий раз, когда он смотрел на них, возникало жалкое напоминание о затратах и цене, которую еще предстояло заплатить.

Многие погибли. Сколько именно, он не мог знать. Некоторые погибли храбро, неся оружие и выкрикивая подбадривающие и проклятые слова до самой смерти. Другие умирали медленно и мучительно, их изуродованные и сломленные тела корчились в крови и плоти, покрывавших палубу, словно на бойне.

Другие были менее храбры, и не раз он видел, как люди притворялись мертвыми, даже съеживаясь от зловония и ужаса выброшенных трупов, пока младшие офицеры не оттаскивали их обратно на свои места.

Некоторые сбежали вниз, несмотря на часовых Ренни, и теперь им придется закрывать уши и скулить в трюме, опасаясь утопления, а не шквального огня орудий «Андирона».

Он видел, как маленькую пороховую обезьянку разрезали пополам, и даже сквозь грохот битвы он услышал собственные слова, сказанные тому же мальчику всего три недели назад: «Ты снова увидишь Англию! Никогда не бойся!»

А теперь его стёрли. Как будто его и не было.

А матрос Беттс, застрявший и корчившийся на оторванном брам-стеньге, был тем самым человеком, которого он использовал, чтобы доказать свою власть. Топоры срубили рангоут, и со вздохом он оторвался от корабля, прежде чем исчезнуть в дыму, оставляя за собой шлейф такелажа. Рангоут проплыл мимо квартердека, и на мгновение он увидел, как Беттс смотрит на него снизу вверх. Рот матроса был раскрыт, как чёрная дыра, и он потряс кулаком. Это был жалкий жест, но он ощущался как проклятие всего мира. Затем рангоут перевернулся, и прежде чем он исчез за кормой, Болито увидел ноги Беттса, торчащие из воды, бесполезно бьющиеся в танце.

Он оторвал взгляд от этой бойни, когда новые ядра прошлёпали по основному курсу и с визгом уносились прочь над водой. Долго так продолжаться не могло. «Андирон» слегка отклонился к наветренной стороне. Он видел, как его верхние реи и пробитые паруса двигались над дымовой завесой, словно отделившись от спрятанного внизу корабля, и догадался, что он отходит, чтобы добить «Плавучего фараона» медленными, тщательно прицельными выстрелами.

Он не узнавал свой голос, отдавая приказы автоматически и без пауз. «Скажите плотнику, чтобы промерил колодец! И передайте боцману, чтобы послал ещё людей наверх сращивать бизань-ванты!» Смысла уже не было, но игру нужно было доиграть. Он не знал другого выхода.

Его взгляд упал на старого капитана орудия у ближайшего двенадцатифунтового орудия под квартердеком. Мужчина выглядел усталым и напряженным, но его хриплый голос был неторопливым, даже терпеливым, когда он уговаривал свой расчет пройти обучение перезарядке. «Всё верно, ребята!» Он всматривался в дымку, как один из его людей загоняет патрон, а другой вставляет блестящий снаряд в зияющее дуло. Осколок вылетел из орудийного порта и рассек ему руку, но он лишь поморщился и обвязал бицепс грязной тряпкой, прежде чем добавить: «Загоняй этот пыж, парень! Мы не хотим, чтобы этот ублюдок снова вывалился!» Он увидел, что Болито наблюдает за ним, и обнажил свои грязные зубы, возможно, от боли или гордости. Затем он заорал: «Тогда! Выезжай!» Траки заскрипели, когда орудие тяжело поднялось по наклонной палубе, а затем снова загрохотали, когда старик нажал на курок.

Вибарт возвышался над поручнем, его фигура напоминала массивную бело-голубую скалу. Он выглядел мрачным, но не дрогнул, и, дождавшись выстрела девятифунтовых орудий и их отката, крикнул: «Воды в колодце нет, сэр! Попадание не ниже ватерлинии!»

Болито кивнул. Американец явно был уверен в захвате. Не составит труда отремонтировать корабль в одной из верфей, оставленных британцами, отступавшими из американских колоний.

Осознание этого вызвало новый прилив отчаяния и гнева в его измученном разуме. «Плавучий плавунчик» боролся за свою жизнь. Но его люди подвели его. Он подвел ее. Он довел корабль и каждого человека на борту до такого состояния. Все надежды и обещания теперь потеряли смысл. Альтернативой смерти были лишь позор и неудача.

Даже если он и подумывал убежать от атаки «Андирона», было уже слишком поздно. Ветер всё больше стихал, а паруса стали почти бесполезны, разорванные, словно сети, свистящими пушечными ядрами.

Морской пехотинец вскинул руки, пытаясь разглядеть зияющую алую дыру во лбу, а затем снова рухнул на своих товарищей.

Капитан Ренни протянул: «Заполните это место! Что, чёрт возьми, вы делаете?» А сержанту Гарвуду он раздраженно добавил: «Запишите имя следующего, кто умрёт без разрешения!»

Удивительно, но некоторые морские пехотинцы рассмеялись, а когда Ренни увидел, что Болито смотрит на Бана, он просто пожал плечами, как будто тоже понимал, что все это часть одной отвратительной игры.

Корабль пошатнулся, и над головой паруса протестующе загудели, когда затихающий ветер затрепетал, хлопая парусами. Болито рявкнул: «Берегите штурвал, квартирмейстер! Спокойно идите!»

Но один из рулевых упал, и из его рта по гладкой обшивке разлился алый узор. Откуда-то его место занял другой матрос, неустанно жевавший жвачкой пачку табака.

Вибарт прорычал: «Правая батарея в полном беспорядке! Если бы мы могли атаковать противоположный борт, это дало бы нам время перестроиться!»

Болито пристально посмотрел на него. «У «Андирона» преимущество. Но я намерен попытаться напрямую пересечь его корму».

Вибарт посмотрел на траверз, его взгляд был холодным и расчётливым. «Она никогда этого не допустит. Она сотрёт нас в щепки, прежде чем мы сможем протянуть кабель!» Он снова посмотрел на Болито. «Нам придётся нанести удар». Его голос дрожал. «Мы больше не выдержим».