Он передал его Стокдейлу. «Кому-то в Англии это может понравиться».

Он заставил себя окинуть себя долгим взглядом, вспоминая каждую деталь. Держа её в руках?

Затем он последовал за Стокдейлом в двуколку. Он не оглянулся и не услышал звуков последних страданий Фоуна. Он думал о Молби. Его протяжный голос? Ощущение последнего рукопожатия?

Тиррелл встретил его и сказал: «Мистер Юл уже приготовил печь, сэр».

Болито посмотрел на него пустым взглядом. «Потушите его, пожалуйста».

"Сэр?"

«Я не буду сжигать людей за то, что они выполнили свой долг. Француз слишком сильно ранен, чтобы уйти. Мы отправим туда лодку под белым флагом. Не думаю, что он захочет продолжать бессмысленную резню».

Тиррелл медленно выдохнул: «Да, сэр. Я займусь этим».

Когда он вернулся после передачи приказа о прекращении огня, он обнаружил, что Болито покинул палубу?

Он увидел, как Стокдейл несёт меч и протирает его клочком ветоши, его избитое лицо было полностью поглощено этим занятием. Он вспомнил о двух моделях кораблей Тилби. Как и меч Молби. Неужели это всё, что осталось от человека?

Он все еще размышлял об этом, когда показались стеньги «Вакханки» и она подняла свой первый сигнал?

Лишь к вечеру «Спэрроу» удалось приблизиться к фрегату. Как только он отошёл от отмели, ветер изменил направление и значительно усилился, так что пришлось приложить все усилия, чтобы уйти от коварных бурунов. Снова оказавшись в открытом море, где примерно в пяти милях по траверзу виднелась темнеющая плита Большого Багамы, «Спэрроу» убавил паруса и лег в дрейф в пределах кабельтова от корабля Колкухуна.

Сидя в бешено бьющейся гиче, Болито наблюдал, как фрегат и последний сигнал к ремонту на борту спускают на палубу. Сигнал был поднят уже давно, но, как и предыдущие сигналы Колкухуна, он его проигнорировал. Даже не подал знака подтверждения?

Брызги от вёсел хлестали его по лицу. Это помогло ему успокоиться, пусть и ненадолго. Его печаль сочеталась с гневом, а самообладание — с желанием противостоять Колкухоуну.

Гичка перевернулась и головокружительно поднялась на крутой волне, а носовой матрос чуть не вылетел за борт, когда он зацепился за цепи и прикрепил их.

Болито взобрался на трюм фрегата, на этот раз не обращая внимания на море, которое бурлило у корпуса, словно пытаясь утащить его прочь.

Колхауна не было в порту входа, и первый лейтенант быстро сказал: «Клянусь Богом, сэр, я сожалею о том, что произошло».

Болито серьёзно посмотрел на него. «Спасибо. Ты не виноват».

Затем, не говоря больше ни слова и не взглянув на покачивающуюся команду, он направился на корму в каюту?

Колхаун стоял у окон, словно не двигаясь с момента их последней встречи. В жёлтом свете фонарей его лицо казалось суровым и безрадостным, а когда он заговорил, его тон напоминал голос гораздо более взрослого человека.

«Тебе потребовалось достаточно много времени! Как ты смеешь игнорировать мои сигналы!»

Болито холодно посмотрел на него. Гнев в голосе Колкухуна был таким же фальшивым, как и его самообладание, и он заметил, как одна его рука сильно дёргается, прижимаясь к белым штанам.

«Ваши предыдущие сигналы были переданы «Фауну», сэр». Он увидел, как тот вздрогнул, и медленно продолжил: «Но корабль уже был развален на части, а большинство его людей погибло в бою или утонуло, когда он напал».

Колкухаун резко кивнул, нахмурив брови, словно пытаясь сдержать свои эмоции.

«Это не имеет значения. Ты нарушил мой приказ? Ты пересёк бар без разрешения. Ты…»

Болито сказал: «Я выполнил то, что считал своим долгом». Бесполезно. Он чувствовал, как его самообладание ускользает, словно ледяной ярд из-под марсового. «Если бы не ваша жажда славы, мы бы вместе взяли француза без потерь. У нас было всё преимущество, ведь враг не знал о вашей полной силе. Она охотилась только за одной добычей. «Воробей». Он отвернулся, пытаясь скрыть своё горе. «Из-за тебя погибли Молби и его люди, его корабль потерян. Из-за твоей бессмысленной косности, твоей неспособности видеть дальше призовых денег, ты не смог помочь, когда пришло время». Он снова обернулся, его голос резко прозвучал: «Что ж, француз взят! Чего ты хочешь теперь, чёртово рыцарское звание?»

Удивительно, но голос Колкухуна был очень тихим, и пока он говорил, его взгляд был устремлен в какую-то точку в стороне от Болито.

«Я проигнорирую вашу вспышку». Он помолчал. «А, теперь я вспомнил, у вас на борту молодой Фаулер. Было бы нехорошо потерять его в бою». Он заговорил быстрее, и бессвязные фразы слетали с его губ в такт мыслям. «Адмирал будет ожидать полного отчёта. А я буду ждать».

Болито смотрел на него с отвращением. «У меня есть письменные приказы, которые ты мне изначально отдал. Те, которые должны были отправить меня как можно дальше от места атаки». Несмотря на жалкие объяснения и оправдания Колкухуна, он заставил себя продолжать. «Если бы я подчинился им или ветер остался бы постоянным, Фаун всё равно погибла бы. Что бы ты тогда сделал? Может быть, послал бы маленького Люцифера?»

Колхаун подошёл к столу и снял с полки графин. Немного бренди пролилось ему на руку, но он, похоже, этого не заметил.

«Некоторое время назад я получил приказ. Как только мы загоним «Французскую флейту» на дно или прекратим поиски, нам приказано следовать в Нью-Йорк. Флотилия должна быть сокращена». Он проглотил полстакана бренди и с трудом перевел дух. «Вакханка» будет возвращена на флот».

Болито уставился на него. Всякое сострадание или жалость, которые он мог таить в своём гневе, исчезли с этим признанием?

Он тихо спросил: «И всё это время вы знали, что мы собираемся в Нью-Йорк?» Он прислушался к своему голосу, удивляясь, как ему удаётся звучать так спокойно. «Вы думали, что это последний шанс проявить себя. Великолепная победа, вы вошли в порт, блестящая добыча под вашим флагом! Но из-за своей жадности вы не смогли разглядеть настоящую опасность, и Фоун дорого заплатила за ваше невежество!»

Колкухаун поднял глаза и посмотрел на него с отчаянием.

«В Нью-Йорке всё может показаться другим? Помнишь, я же тебе помог…» Он замолчал и отпил ещё. «Мне нужна была эта награда! Я её заслужил!»

Болито направился к двери, не сводя глаз с дрожащих плеч Колкухуна.

Он сказал: «Я послал оставшегося лейтенанта Фауна взять на себя командование флейтой. Капитуляцию организовал лейтенант Хейворд». Он заставил себя не вдаваться в подробности, лишь бы Колхаун не стал умолять. «Французский корабль больше не пригодится. Предлагаю вам отправить своих морских пехотинцев взять командование на себя и ждать военных, которые захотят сопроводить пленных в другое место».

Колкухаун прислонился к кормовым окнам, его голос заглушали шум моря и шум руля.

«Это будет означать военный трибунал». Его плечи напряглись. «Вам будет приказано явиться».

Болито кивнул. «Похоже на то».

Колхаун, не оборачиваясь, махнул рукой в сторону хижины.

«Всё это исчезло. В один миг, в одночасье. Судьба».

«Моулби, наверное, тоже так подумал». Болито положил пальцы на дверь?

Колхаун оттолкнулся от окна и пошатнулся, пересек каюту?

«Так ты в конце концов победил, да?» — Его голос дрогнул. — «Ты и твой чёртов Воробей!»

Болито, увидев страдания этого человека, ответил: «Три года назад, когда мне дали «Спэрроу», я думал, что командование – это всё, всё, чего может желать мужчина. Тогда, возможно, я бы согласился с вашими решениями, какими бы они ни были. Теперь я знаю лучше, возможно, всё-таки благодаря вам. Командование – это одно. Но ответственность, долг перед теми, кто зависит от вас, – это бремя поважнее. Мы должны разделить вину за смерть Молби». Он увидел, что Колкухун смотрит на него с недоверием, но продолжил: «Твоя глупость ослепила тебя, закрывая глаза на всё, кроме будущего продвижения. Моим преступлением была гордыня. Гордыня, которая подтолкнула врага расставить мне ловушку и которая дорого обошлась народу Фауна». Он открыл дверь. «Надеюсь, я никогда этого не забуду? И ты тоже».

Он быстро направился на шканцы и услышал, как за ним захлопнулась дверь, а затем грянул выстрел из мушкета, и часовой снова принял более расслабленную позу.

У трапа он обнаружил первого лейтенанта, ожидавшего его. По ту сторону бурлящей воды, гребни и впадины которой уже были окрашены тенями, он увидел «Спэрроу», неуверенно покачивающуюся на фоне первых бледных звёзд. На её гакаборте мерцал фонарь, и ему показалось, что он увидел плеск вёсел, отмечавший место, где Стокдейл держал гичку наготове. Может быть, он ждал напрасно? Колхаун, возможно, сделал последний жест, чтобы…

арестовать его за вспышку гнева. Разве то, что он этого не сделал, не было достаточным доказательством его истинной вины?

Более того, Колхаун прекрасно осознавал, что он сделал?

Он сказал: «Мы должны воссоединиться с Флагом в Нью-Йорке».

Лейтенант посмотрел, как кабина покачивается у борта, и с грустью ответил: «Мне не будет жаль покидать это место».

Болито вздохнул: «Да. Поражение — это плохо? Но победа часто может принести ещё большую боль».

Лейтенант наблюдал, как он забрался в двуколку и отчалил?

Такой молодой, но с такой ответственностью. Не для меня. Как только эта мысль пришла ему в голову, он понял, что это ложь, и, оглядев темнеющую палубу, задумался: не приблизила ли его ошибка Колкухуна к повышению?

13. Лучшая эпитафия

Почти сразу после того, как «Спарроу» бросила якорь в Санда-Хук, «Спэрроу» и её команда были брошены на срочную работу по короткому, но заслуженному ремонту. Под суровым надзором старшего офицера верфи корабль был кренован, а густые заросли водорослей срезаны и очищены с корпуса. Болито удалось отправить Лока на берег, и, более осторожно подкупив, он получил свежую провизию, а также замену некоторым грязным бочкам с говядиной и свининой.

Посреди всей этой деятельности, которая продолжалась от рассвета до заката, его время от времени навещал учёный лейтенант из штаба главнокомандующего. Он принял показания Болито и Тиррелла и сравнил их с записями в судовом журнале на момент гибели «Фауна», а также с теми, которые предшествовали фактическому нападению. Баклу было необходимо показать и объяснить каждый раздел использованных карт, и он мгновенно скатился до бормотания в недоумении под умелым изучением лейтенанта. Но по мере того, как один день сменялся другим, и «Спэрроу» возвращал себе первоначальный опрятный вид, горькие воспоминания о потере «Фауна», даже проявления ярости в каютах Колкухуна, стали размытыми, словно бунт стерся из памяти Болито?

Он был постоянно занят делами своего корабля, никогда не зная наверняка, когда придет следующий приказ, и посвящал все свободное время изучению более широких аспектов войны на суше. Когда ему вручили повестку в военный трибунал, это стало для него чем-то вроде шока?

Прошло три недели с тех пор, как он столкнулся с Колкухоуном в каюте Вакханки, и почти каждый день был наполнен событиями и событиями?

Лишь отдельные детали всё ещё с чёткостью помнились ему в памяти. Картина резни и опустошения на разбитой палубе «Фауна». Лицо Молби, мухи, ползающие по его искажённому лицу. Несомненная гордость молодого Хейворда от того, что ему поручили принять капитуляцию француза, и единственный выживший офицер «Фауна», который отправился командовать противником до прибытия морской пехоты. Лейтенант Молби был подобен человеку, вышедшему из тени самой смерти. Его движения были бессвязными, лицо искажённым от увиденного и услышанного?

Утром в день суда над военачальником Болито стоял на квартердеке «Спэрроу» вместе с Тирреллом и Баклом, ощущая на себе множество глаз, наблюдающих за его людьми и людьми с соседних кораблей, стоявших на якоре?

Тиррелл переступил ногой и пробормотал: «Возможно, меня вызовут в качестве свидетеля, но, клянусь Богом, я чувствую себя виновным!»

Болито наблюдал, как гичка движется к входному порту, и заметил, что Стокдейл и гребцы были одеты в лучшие одежды. Возможно, он тоже осознавал этот момент?

«И правильно, — мрачно подумал он. — Сегодня день Колкухуна, но неужели утопающий может утащить за собой других?»

Он перевел взгляд на старый семьдесят четыре, стоявший примерно в трёх кабельтовых от него. «Парфянский», где ему дали указание спасти солдат и золото генерала Бланделла с «Делавэра». Как давно это было, казалось теперь. Целая вечность?

Шлюпка закипела, и Тиррелл резко сказал: «Этот ублюдок заслуживает того, чтобы его повесили!»

Болито последовал за остальными к входному порту, снова пытаясь понять свои истинные чувства. Было трудно продолжать ненавидеть Колкухуна. Возможно, его слабость была слишком человеческой, и поэтому его было сложнее осуждать после того, как прошла первая злость?

Когда пробило восемь часов и на каждом стоявшем на якоре военном корабле зазвонили колокола, с борта «Парфии» грянуло одиночное орудие, и одновременно с ним с гафеля сорвался военный корабль. Настало время?

Грейвс стоял с застывшей партией, его лицо оставалось бесстрастным, пока они поднимались в двуколку. Он не был ни в чём замешан, и Болито подумал, не отражает ли флаг военного трибунала его шансы на повышение?

Пройдя через позолоченный входной порт «Парфиана», мимо морской стражи и собравшегося отряда, Болито почувствовал нарастающее отвращение. Квартердек двухпалубного судна был полон посетителей. Старшие офицеры, некоторые из которых были военными, несколько преуспевающих гражданских и одинокий художник создавали впечатление беззаботной прогулки, а не суда. Художник, бородатый, сосредоточенный человечек, действовал со всех сторон, делая быстрые наброски, прорисовывая детали униформы или званий, почти не останавливаясь между каждым захватом?

Он увидел Болито и поспешил сквозь болтливую толпу, уже держа наготове свой блокнот.

«Али, добрый сэр! Капитан Болито?» Карандаш завис в воздухе, а затем метнулся вниз. «Я так рад наконец-то вас видеть? Я много слышал о ваших подвигах». Он помолчал и застенчиво улыбнулся. «Жаль, что я не могу быть на борту вашего корабля и делать зарисовки. Людям, оставшимся дома, нужно сказать…»