И американцы не собирались оставлять дела своим опытным союзникам. Они продолжали использовать каперов при любой возможности, и через год после гибели «Бонавентуры» появился новый соперник, который до основания поколебал боевой дух британцев. Капер и бывший работорговец Пол Джонс на своём «Bonhomme Richard» разбил фрегат «Серафис» у берегов самой Англии. Тот факт, что капер, как и «Серафис», превратился в разбитую рухлядь в ожесточённом сражении, не имел никакого значения. От британских капитанов ожидалось, что они будут бороться против неравных сил и победят, а поражение, столь близкое к дому, сделало больше, чем многие американцы считали возможным, чтобы война и её причины проникли не только в их собственные дома, но и в английские.

В Вест-Индии и вдоль американского побережья патрулирование приобрело новое значение. Как всегда считал Болито, для флота гораздо лучше не стеснять пристальное внимание. Верный своему слову, адмирал предоставил ему практически полную независимость и предоставил возможность патрулировать и выслеживать противника по своему усмотрению, при условии, конечно, что его усилия будут вознаграждены хоть каким-то успехом.

Болито откинулся на спинку кресла и уставился на подволок. Снова в голове у него всплыло слово «удача».

Молби посмеялся над этим объяснением. Однажды он сказал: «Ты добился успеха, потому что приучил себя думать, как враг! Чёрт возьми, Дик,] поймал люггер, груженный контрабандой, которая шла с юга, аж с Тринидада, и даже этот негодяй слышал о тебе и Воробье!»

Болито решил, что в одном они действительно преуспели. Только за последние полтора года они захватили двенадцать призов и уничтожили два небольших капера, потеряв двадцать человек убитыми и ранеными, при этом корабль получил лишь незначительные повреждения.

Он окинул взглядом каюту, теперь уже не столь элегантно выкрашенную, даже потрёпанную после беспрерывной службы в любую погоду. Странно было осознавать, что, если не считать неожиданного повышения, символом которого стал фрак с белыми лацканами и ярко-золотой отделкой, мягко покачивавшийся в спальных отсеках, внешне она ничем не выделялась. И всё же он был богат и впервые в жизни не зависел от дома и поместья в Фалмуте. Он печально улыбнулся. Казалось почти постыдным стать умеренно богатым только потому, что он занимался единственным делом, которое ему нравилось?

Он нахмурился, пытаясь придумать, что купить, если и когда им разрешат остановиться в порту. А они давно уже опоздали. Несмотря на медный корпус, скорость «Спарроу» в идеальных условиях плавания снизилась на целый узел из-за длинных водорослей, которые не поддавались медным бортам и их попыткам их сдвинуть. Возможно, он купит вина. Хорошего вина, а не той горькой на вкус дряни, которая обычно использовалась как единственная альтернатива грязной питьевой воде. Дюжину рубашек или больше. Мысли о такой роскоши крутились в его голове. Сейчас у него было всего две рубашки, которые стоило бы внимательно осмотреть?

Возможно, где-нибудь удастся найти хороший меч. Не такой, как тот, что разбился на борту капера, и не такой кривой вешалка, которой он пользовался с тех пор, а что-нибудь получше. Прочное?

Он услышал шаги за дверью и понял, что это Тиррелл. Он бы узнал его, даже если бы это было в другое время, в другие часы. Ведь после ранения Тиррелл не мог избавиться от хромоты и боли.

В остальном первый лейтенант не сильно изменился, подумал он. Или, может быть, три года сблизили их настолько, что он этого не заметил. В отличие от Грейвса, который, казалось, ещё больше замкнулся в себе и заметно нервничал после каждого боя или стычки. После повышения до капитана Болито получил право на дополнительного лейтенанта, и это место освободилось в тот самый день, когда два мичмана поднялись на борт флагмана для сдачи экзаменов. Хейворд сдал экзамен с блеском, и теперь, оглядываясь назад, трудно было вспомнить его мичманом вообще. К сожалению, Бетюн провалил экзамены не один, а трижды, и Болито постоянно размышлял, как бы от него избавиться. Он очень привязался к Бетюну, но знал, что остаться в замкнутом сообществе «Спарроу» – это лишь…

Действуя против своих оставшихся, пусть и тающих, шансов. Его навигация была безнадежной, его способность взять на себя командование на шканцах и заставить людей ставить или убирать паруса была удручающим зрелищем. В качестве морского офицера или даже пехотинца он был бы вполне пригоден. Он мог подчиняться приказам, даже если ему было трудно их формулировать. Под огнем он проявил немало мужества и мальчишеский стоицизм, с которым редко сравнится даже опытный моряк. Теперь, в возрасте двадцати лет, и без надежды получить столь очевидно желанное офицерское звание, он выделялся, как заноза в большом пальце? Хейворд пытался помочь ему, даже больше, чем предполагал Болито. Но все было бесполезно. Команда корабля отнеслась к нему с радостью, как к ребенку. Его бремя не облегчилось назначением нового мичмана на место Хейворда?

Роджер Август Фаулер, шестнадцати лет от роду, с надутыми губами, как у капризной свиньи, вскоре научился усугублять, а не отвлекать от несчастий Бетюна?

Прибытие Фаулера ещё больше обострило разногласия между Болито и Колкухауном. Мальчик был сыном лучшего друга адмирала, и поэтому его назначение на этот или любой другой корабль было практически королевским назначением. Потомок влиятельного человека мог стать серьёзным препятствием для молодого и занятого капитана, но в то же время он мог открыть двери, которые иначе были бы закрыты командованием цепного об. Колкухаун, вероятно, рассматривал прибытие мальчика из Англии как возможность из последней категории и был возмущён, когда адмирал выбрал «Воробья» вместо его фрегата «Вакханка»?

Фаулер пробыл на борту восемь месяцев и не пользовался популярностью. Его нельзя было назвать чем-то особенным? Послушный и внимательный в присутствии начальства, он мог быть столь же резким и саркастичным с моряками, годившимися ему в отцы. Он умел скрывать своё выражение лица, используя свои бледные глаза и пухлые губы как продолжение маски. Если бы он когда-нибудь достиг командного звания, он бы стал тираном, который бы служил, как думал Болито?

Раздался стук в дверь, и Болито отвлекся от своих размышлений.

Тиррелл, прихрамывая, прошёл в каюту и сел за стол. Кожа на расстёгнутой рубашке загорела почти до цвета красного дерева, а волосы стали чуть светлее под забытыми солнцами. Он провёл расчёты по карте, и они вместе посмотрели, где примерно находится Воробей.

К югу лежали ближайшие продолжения Багамских островов, бесчисленные пролеты рифов и коралловых рифов, коварные песчаные отмели и островки. Примерно в восьмидесяти милях к западу лежало побережье Флориды, а к востоку — основные маршруты, используемые судами, идущими туда и обратно из Индий и Нью-Йорка. Это был настоящий лабиринт островов и узких проливов, хотя неопытному глазу сухопутного жителя море могло показаться спокойным, нарушаемым тут и там безмятежными пурпурными холмами земли, окутанными низкой дымкой. Но для мореплавателя карта показывала гораздо больше, и этого было меньше, чем ему требовалось, чтобы знать истинный запас прочности. Редкое пятнышко белого выдавало риф, более тусклое пятно на поверхности моря могло представлять собой плащ из водорослей на какой-нибудь огромной вершине, скрывающейся под поверхностью, шипы которой могли бы оторвать киль от корабля, как бечевку от апельсина?

Наконец Тиррелл сказал: «Думаю, мы отстали от него».

«Возможно». Болито открыл ящик стола и достал две длинные глиняные трубки. Протянув одну Тирреллу, он нащупал чашу для табака и спросил: «Фоун ещё виден?»

Тиррелл ухмыльнулся. «Конечно. Примерно в трех милях от

«К востоку». Он забил табак в трубке и добавил: «Наш впередсмотрящий на мачте заметил буруны на юго-западе. Если так, то это и есть отмель Матанийя, что, так сказать, подтверждает наши расчёты».

Болито закурил трубку от висящего фонаря для курения и беспокойно подошел к окнам. Оказавшись у подоконника, он почувствовал, как легкий ветерок обдувал его лицо и грудь, словно воздух, раздуваемый кузницей. Когда наконец ветер вернулся, чтобы вдохнуть жизнь в паруса, оставалось надеяться, что он дует с юго-востока, как и прежде. Не время было приближаться к этим смертоносным отмелям. Но им нужно было оставаться достаточно близко, чтобы иметь возможность контролировать как минимум три канала, пока «Фоун» патрулирует дальше на восток. Шесть недель, вместе с другим шлюпом, они искали большой блокпост – французский флейтист, о котором сообщали с Мартиники, направляющийся на север, скорее всего, к вражеской военно-морской базе в Ньюпорте, штат Род-Айленд. Информация от шпионов или тех, кто просто искал признания или награды, всегда была сомнительной. Но флейта, представлявшая собой большой военный корабль, у которого была снята часть вооружения для облегчения быстрой переброски людей или грузов, была слишком важна, чтобы ее игнорировать?

Третий шлюп флотилии, «Heron», направлялся куда-то на юг, к островам Андрос, а «Bacchante» Колкухуна, насколько ему было известно, оставался в более открытых водах к западу, между Багамскими островами и материковой частью Америки?

Оказавшись без надзора Колкухуна, Болито отвёл шлюпы на их нынешнюю позицию. На карте возможность встречи с одиноким противником казалась невероятной, но он уже знал, что, хотя море и кажется пустынным, на самом деле оно разделено на проливы обширными рифами и рифами и представляет такую же опасность как для врага, так и для друга.

«Если мы её возьмём, это будет для нас ещё одним преимуществом». Тиррелл смотрел, как дым его трубки уносится сквозь световой люк над ним. «Я часто задаюсь вопросом, имеет ли это хоть какое-то значение для войны».

«Все это помогает, Джетро».

Болито серьёзно посмотрел на него. Насколько же они сблизились. Как и обращение по имени, и ритуальное курение трубки, пока хватило табака, – всё это, казалось, символизировало то, что сделало их судно?

Время и расстояние, часы и дни, проведенные в каждом

В каком-то смысле, все они оставили свой след в компании Воробья. Даже необходимые изменения, вызванные смертью и травмой, переводом и увольнением, казалось, не смогли ослабить хватку маленького судна, определявшую его судьбу. Более трети команды были заменены с тех пор, как он принял командование, и, помимо колонистов, среди них были несколько негров, несколько торговых моряков, вынужденных с судна, возвращавшегося домой, и одинокий грек, дезертировавший со своего судна и попавший в плен на французский бриг. Бриг, захваченный Воробьем в качестве трофея, дал много новых людей, а грек оказался отличным помощником кока?

«Сколько времени вы ей дадите?»

Болито обдумал этот вопрос. «Возможно, ещё неделя. Если она не покажется, думаю, можно предположить, что она проскользнула мимо нас или повернула куда-то обратно. Возможно, она столкнулась с одним из патрулей южнее».

«Ага», — зевнул Тиррелл. «А потом мы сможем провести немного времени в порту».

Ноги затопали над головой, и они услышали крик Бакла: «Всем собраться! Ветер возвращается!»

Затем раздался стук в дверь, и в комнату заглянул Бетюн; его круглое лицо сильно вспотело.

«Мистер Бакл выражает свое почтение, сэр. Ветер с юго-востока крепчает. Топсли Фоуна уже наполняются».

«Я поднимусь». Болито подождал, пока мичман ушёл, и тихо спросил: «Что мне с ним делать?»

Тиррелл пожал плечами. «Его не повысят, разве что чудом. Может быть, нам поручить ему наш следующий приз?» Он покачал головой, прежде чем Болито успел что-то сказать. «Боже мой, парень потеряет дорогу вместе с призом!»

На палубе они обнаружили, что люди уже собираются, а наверху беспокойно шевелятся паруса, а мачтовый крюк поднимается, как только его достигает первый порыв ветра.

«Надевай скобы!» Тиррелл подошел к борту и прищурился от яркого света. «Скоро дело дойдет до нас, ребята».

Болито прикрыл глаза, чтобы посмотреть на другой шлюп, когда его паруса внезапно наполнились, и он медленно повернулся, совершая пируэт. На фоне сверкающей морской глади он увидел…

первый порыв ветра, а затем почувствовать, как высушенные на солнце доски приподнялись под его ботинками, мгновенная реакция блоков и фалов?

Палубы «Спэрроу» были словно трут, и неважно, сколько раз их поливали. Краска вздулась от жары, и, обернувшись, чтобы посмотреть на суетящихся матросов, он понял, что негров трудно отличить от своей первой команды. Пусть они и худые и высохшие на солнце, подумал он, но выглядели они здоровыми, с ясными глазами, готовыми ко всему.

Тиррелл крикнул: «Мне теперь приказать отбуксировать катер левого борта за корму, сэр?»

Болито кивнул. Только буксируя их попеременно, можно было надеяться уберечь их от высыхания и разхождения швов. Даже наполовину залитые водой прямо на борту, похоже, мало что давали?

«Да. Передайте мистеру Тилби, чтобы он…» Он осекся и добавил: «Передайте слово боцману, пожалуйста».

Спустя полгода все еще было сложно не произносить его имя или ожидать увидеть его потное лицо, глядящее на корму на квартердеке?

Они потопили испанскую шхуну у берегов Большой Багамы, но были вынуждены открыть по ней огонь, когда она отказалась сдаться. Затем, с крюками, летящими, словно змеи, «Спарроу» рванулся к борту, настолько отточенным образом, что даже новички приняли это без комментариев. Несколько пистолетных выстрелов, вид полуголых абордажников с обнажёнными абордажными саблями – всё это было достаточно, чтобы подавить сопротивление испанцев, и всё закончилось, едва начавшись? Где-то в середине сражения, пока люди бросились убирать паруса и готовиться к абордажу, когда Болито взмахнул рукой, давая испанскому капитану сигнал атаковать и избежать кровопролития, Тилби погиб?

Не в пылу и ужасе ближнего боя или под вражеским залпом, а спокойно и без суеты, стоя у подножия фок-мачты, в своём любимом месте, откуда он обычно следил за работой своего корабля. Далкейт осмотрел его и сообщил, что сердце боцмана отказало, словно часы, отработавшие свой срок и больше не способные работать.