Болито схватил его за плечо. Сквозь тонкое синее пальто тело мальчика было горячим, словно его пылал жар.

«Иди и приведи людей снизу». Когда мальчик бросился бежать, он крикнул: «Иди, мистер Коузенс. Покажи людям, как ты спокоен». Он выдавил улыбку. «Неважно, что ты чувствуешь».

Он снова повернулся к оружию, поражённый тем, что может говорить такое, когда в любую секунду ему грозила смерть. Хуже того, он мог лежать, пригвождённый к хирургическому столу, ожидая первого прикосновения ножа.

Он наблюдал за расположением реев противника, за тем, как угол становился всё острее по мере того, как оба корабля сближались. Стрельба из орудий не ослабевала, хотя они стреляли в упор, некоторые метали сквозь дым горящие пыжи, которые представляли почти такую же опасность, как и ядра.

Послышались новые звуки: отдалённый треск мушкетов, глухие удары снарядов о палубу и трап или безвредно разрывающиеся набитые сетки гамака.

С грот-марса он услышал лай вертлюга и увидел, как группа стрелков спрыгнула с бизань-марса противника, сметенная в сторону, словно мертвые фрукты, градом картечи.

На палубе «Аргонавта» выделялись отдельные лица, и он увидел, как младший офицер указал на него другому снайперу на трапе. Но один из пехотинцев д’Эстера сразил его, когда тот поднял мушкет для выстрела.

Он слышал, как люди карабкались с нижней орудийной палубы, как скрежет стали, когда они хватались за абордажные сабли. Баллейн, помощник боцмана, стоял у грот-мачты, раздавая абордажные пики всем, кто подходил к нему.

«Мы соприкоснемся носом к носу», — произнёс Болито вслух, сам того не подозревая. «Времени совсем немного». Он вытащил свой изогнутый анкер и помахал им над головой. «Очистите батарею левого борта! Пойдём со мной!»

Одинокое ядро прорвалось сквозь открытый иллюминатор и обезглавило матроса, бежавшего повиноваться. Несколько мгновений безголовый труп стоял неподвижно, словно не зная, что делать. Затем он упал и был забыт, когда матросы с руганью и ликованием бросились к баку, думая только о высокой гряде рябых парусов и багровых вспыхивающих мушкетных выстрелах.

Болито смотрел, как огромный бушприт и кливер другого корабля пронзают дым, возвышаясь над носовой частью и носовой частью, словно ничто не могло их остановить. Там уже были люди, стрелявшие по палубе «Трояна», размахивая оружием, а внизу их свирепые носовые фигуры с невероятной угрозой наблюдали за происходящим.

Затем, с силой содрогнувшись, оба корпуса столкнулись. С криками и ударами люди Трояна бросились отражать абордаж, а с кормы люди Д’Эстера вели уничтожающий огонь по квартердеку и юту противника.

Болито перепрыгнул через упавшего моряка и крикнул: «Они идут!»

Французский моряк попытался вскарабкаться на кат-балку, но удар страховочным штырем отбросил его в сторону, а выпад пикой отправил его на дно между корпусами.

Болито оказался лицом к лицу с молодым лейтенантом. Его рука с мечом поднялась, два клинка осторожно и осторожно вращались, несмотря на напор сражающихся вокруг.

Французский офицер рванулся вперед, его глаза расширились от страха, когда Болито шагнул в сторону и отбил его руку вешалкой; он увидел, как рукав раскрылся, и кровь хлынула наружу, словно краска.

Болито помедлил, а затем нанес ему удар по ключице и увидел, как тот умер, прежде чем коснулся воды.

Еще больше людей спешили ему на помощь, но когда он повернул голову, то увидел, что Куинн стоит у своего оружия, как и прежде, словно он больше никогда не двинется с места.

Дым клубился, а затем окутал задыхающихся и борющихся людей, и Болито понял, что ветер усиливается, толкая корабли вперед в ужасных объятиях.

Другая фигура преградила ему путь, и снова лязг стали заглушил все остальное.

Он смотрел в лицо мужчины, отстраненно, ничего не чувствуя, встречая каждый выпад, проверяя его силу, ожидая мучительного удара лезвием в живот, если он потеряет равновесие.

Рядом с ним были и другие. Рей из морской пехоты, Джоби Скейлс, плотник с огромным молотом, Варло, моряк, которого разлучили в любви, Данвуди, сын мельника, и, конечно же, Стокдейл, чья абордажная сабля наносила ужасные повреждения.

Что-то ударило его по голове, и он почувствовал, как кровь потекла по шее. Но боль лишь усилила его бдительность, заставив следить за действиями врага со стороны.

Умирающий моряк, скуля, упал рядом с другим, заставив его бросить быстрый взгляд вправо. Всего лишь мгновение, лишь вспышка в туманном солнечном свете. Этого было достаточно, и Болито перепрыгнул через труп, его кавалерия всё ещё была красной, когда он собрал своих людей вокруг бака. Он даже не помнил, как вонзил клинок в плоть и кость.

Кто-то поскользнулся в луже крови и ударился о позвоночник. Он упал, распластавшись на земле, и вешалка держалась только благодаря ремешку на запястье.

С трудом поднявшись, он с изумлением увидел под собой блестящую воду, и, глядя вниз, он увидел, что она расширяется. Корабли расходились.

Французские абордажники тоже это поняли, и пока некоторые пытались взобраться обратно на перекрывающий их бушприт, другие пытались спрыгнуть, но только для того, чтобы упасть головой вперед в море и присоединиться к качающейся куче трупов и отчаянно пловцов.

Несколько человек подняли руки в знак капитуляции, но когда вражеский стрелок застрелил морского пехотинца, их тоже столкнули за борт.

Болито чувствовал, как силы уходят, и ему пришлось держаться за фальшборт, чтобы удержаться на ногах. Несколько орудий всё ещё беспорядочно стреляли сквозь дым, но всё было кончено. Паруса «Аргонавта» развернулись, и он очень медленно начал отходить, поворачиваясь кормой к корме «Трояна», словно петли ворот.

Болито осознал, что лежит на спине и смотрит в небо, которое казалось неестественно ясным и голубым. И таким чистым. Далёким. Его мысли дрейфовали, как дым и два сильно повреждённых корабля.

Над ним нависла тень, и он понял, что Стокдей стоит рядом с ним на коленях, его измученное лицо искажено тревогой.

Он пытался сказать ему, что с ним всё в порядке. Что он отдыхает.

Раздался крик: «Немедленно отведите мистера Болито в каюту!»

Затем он попытался возразить, но усилия оказались слишком велики, и вместе с ними наступила темнота.

Болито открыл глаза и быстро заморгал, чтобы прочистить зрение. Когда боль в голове вернулась, он понял, что находится на нижней палубе, где и без того царила полутьма. Теперь же, когда фонари на потолке качались в такт качке корабля, а другие носились туда-сюда, это было похоже на ад.

Он прислонился к мощным балкам «Трояна» и сквозь рубашку чувствовал, как корпус качается на сильной качке. Когда глаза привыкли к полумраку, он увидел, что всё пространство от лазарета до подвесного погреба заполнено людьми. Некоторые лежали неподвижно и, вероятно, были мертвы, другие качались взад и вперед, скрючившись, словно испуганные животные, лелея свою боль.

В центре палубы, прямо под наибольшим количеством фонарей, Торндайк и его помощники в мрачном молчании работали над потерявшим сознание моряком, в то время как один из мальчишек-хирургов бросился прочь с ведром, из которого торчала ампутированная рука.

Болито поднял руку и потрогал голову. Она была покрыта коркой крови, а на ней виднелся комок размером с яйцо. Он почувствовал, как облегчение хлынуло из напряженных мышц живота, словно поток, жгло глаза, и он почувствовал, как по лицу потекли слезы. Когда к столу поднесли еще одного человека и сняли с него почерневшую одежду, Болито стало стыдно. Он был в ужасе от того, что должно было произойти, но по сравнению с тем человеком, который хныкал и умолял хирурга, он был невредим.

«Пожалуйста, сэр!» Мужчина так безудержно рыдал, что даже некоторые раненые забыли о своей боли и смотрели.

Торндайк отвернулся от шкафчика, вытирая рот. Он выглядел как незнакомец, а его руки, как и длинный фартук, были красными от крови.

'Мне жаль.'

Торндайк кивнул своему помощнику, и Болито впервые увидел раздробленную ногу раненого и понял, что это был один из его собственных стрелков, которого прижало орудием.

Он все еще умолял: «Только не моя нога, сэр!»

К его губам поднесли бутылку, и когда он откинул голову назад, давясь и хватая ртом воздух от чистого рома, между его зубов вставили кожаный ремень.

Болито увидел блеск ножа и отвернулся. Неправильно, что человек так страдает, кричит и давится собственной рвотой, пока его пораженные товарищи молча наблюдают за происходящим.

Торндайк резко бросил: «Слишком поздно. Отведите его на палубу». Он снова потянулся за бутылкой. «Следующий

Матрос стоял на коленях рядом с Болито, пока из его спины вытаскивали несколько деревянных щепок.

Это был впередсмотрящий на мачте, Буллер.

Он поморщился, а потом сказал: «Похоже, мне сегодня повезло, цур». Это было всё, что он сказал, но это говорило о многом.

«Вы в порядке, сэр?» — спросил мичман Коузенс. «Меня прислал первый лейтенант». Он вздрогнул, когда кто-то закричал. «О Боже, сэр!»

Болито протянул руку. «Помоги мне встать. Мне нужно выбираться отсюда». Он с трудом поднялся на ноги и вцепился в плечо мальчика, словно пьяный матрос. «Я никогда этого не забуду».

Стокдейл шагнул им навстречу, пригнувшись под потолочными балками, его лицо исказилось от беспокойства.

«Позвольте мне взять его!»

Путь на верхнюю палубу сам по себе был частью кошмара. Нижняя орудийная палуба всё ещё была окутана скопившимся дымом, а выкрашенные в красный цвет борта лишь отчасти скрывали последствия битвы.

Он увидел лейтенанта Дэлиелла и двух оставшихся мичманов, Ланна и Берслема, обсуждающих с командирами орудий, что нужно делать.

Далиелл увидел Болито и поспешил к нему; его открытое лицо выражало явное удовольствие.

«Слава богу, Дик! Я слышал, что тебе конец!»

Болито попытался улыбнуться, но боль в черепе помешала ему это сделать.

«Я слышал о вас то же самое!»

«Да. Взорвался выстрел. Меня оглушило взрывом. Если бы не люди рядом, я бы уже погиб». Он покачал головой. «Бедный Хасс. Он был храбрым парнем».

Болито медленно кивнул. Они начали с девяти мичманов. Один получил повышение, один попал в плен, а теперь ещё и один погиб. После этого мичманская койка станет печальным местом.

Дэлиелл отвёл взгляд. «Вот вам и стратегия адмирала. Очень высокая цена за то, что мы сделали».

Болито вместе с двумя помощниками продолжил путь на верхнюю орудийную палубу и несколько мгновений стоял, втягивая воздух и глядя на чистое небо над оторванной брам-стеньгой.

Людей несли вниз, и Болито недоумевал, как Торндайк сможет продолжать. Резать, пилить и сшивать. Он содрогнулся от боли. Других, безжизненных и безвестных, тащили под трапами, ожидая парусника и его товарищей, которые зашьют их в гамаки для последнего путешествия. Сколько, по словам Банса, это было? Примерно полторы тысячи саженей. Длинный, тёмный проход. Возможно, там царил покой.

Он встряхнулся и поморщился от острой боли. В голове снова помутилось. Этому нужно было положить конец.

Кэрнс сказал: «Рад тебя видеть, Дик». Он выглядел усталым и измождённым. «Мне нужна помощь, — помедлил он, — если ты готов?»

Болито кивнул, тронутый тем, что этот человек, который вез так много, нашел время расспросить о нем и о том, как у него дела на борту.

«Это будет полезно для меня».

Он заставил себя оглядеть развороченную и расколотую палубу, где он был совсем недавно. Перевёрнутые орудия, огромные мотки упавших снастей и порванные паруса. Люди пробирались сквозь всё это, словно выжившие после кораблекрушения. Как кто-то мог выжить после всего этого? Вид такого хаоса казался невозможным.

Иль спросил: «Как Джеймс?»

Глаза Кэрнса были мрачными. «Полагаю, четвёртый лейтенант жив». Он похлопал Болито по руке. «Мне пора. Ты оставайся здесь и помоги боцману».

Болито переправился к первому дивизиону восемнадцатифунтовок, где он провел большую часть боя. Он видел «Аргонавта» кормой вперёд и в добрых трёх милях по ветру. Даже если бы им удалось вовремя завершить временный ремонт, француза им уже не догнать.

Стокдейл высказался за обоих: «В любом случае, мы их отбили. Хоть у нас и было мало людей, сэр, мы выложились по полной».

Казенс хрипло сказал: «Но бриг ушел».

Мастер парусной катерной службы возвышался над палубным ограждением и прогремел: «Ну же, мистер Болито, так дело не пойдёт! Мне нужно управлять кораблём, нужно проложить курс! Для этого мне нужны паруса и больше фалов, чем я вижу сейчас!» Его чёрные брови нахмурились над глубоко посаженными глазами, и он добавил: «Вы сегодня хорошо поработали. Я видел». Он твёрдо кивнул, словно сказал слишком много.

Остаток дня команда корабля по мере сил пыталась привести «Троян» в порядок. Погибших похоронили, а раненых устроили с максимальным комфортом. Сэмюэл Пинхорн, парусный мастер, оставил на палубе много запасной парусины, зная, что ещё больше людей погибнет, не дойдя до порта.

Удивительно, как люди могли работать после всего пережитого. Возможно, именно работа их и спасла, ведь ни один корабль не может плыть без заботы и постоянного внимания.

На смену брам-стеньге была поднята временная мачта, и пока матросы суетились высоко над палубой, снасти свисали по обе стороны, словно водоросли.

Молотки и пилы, смола и краска, иголки и бечевка.

Единственное, что заставило их остановиться, застыть на траверзе и вспомнить, — это внезапное появление шхуны со стороны якорной стоянки у острова Сан-Бернардо. «Спайт» был брошен как безнадёжная развалина, а затем подожжён, чтобы ни один пират или капер не напал на неё.

В короткой и яростной схватке Каннингем атаковал и захватил шхуну. Это была единственная награда за всю операцию.

Но Болито был уверен в одном: награда, какие бы секреты она ни раскрыла, не утихомирит боль в сердце Каннингема, ведь он приказал своим людям оставить его команду.