Вскоре после этого встреча закончилась, и Болито понял, что ему так и не удалось приблизиться к капитану больше, чем посредством выговора.

Он вздохнул. Когда ты был мичманом, казалось, что жизнь лейтенанта – это рай. Возможно, даже капитаны кого-то боялись, хотя сейчас в это было трудно поверить.

На следующий рассвет было чуть яснее, но ненамного. Ветер с северо-запада дул довольно сильно, и снежные вихри вскоре сменились моросью, которая, смешиваясь с брызгами, заставляла палубы и такелаж блестеть, как тусклое стекло.

Болито наблюдал за тем, как тот или иной корабль отправлялся в путь, больше раз, чем мог вспомнить. Но это всегда трогало и волновало его. То, как каждый человек влился в цепочку командования, чтобы корабль работал как живой, совершенный инструмент.

На каждой мачте были свои собственные подразделения матросов, от самых быстрых

Брасы и фалы с палубы. Когда раздались пронзительные крики, и люди хлынули на палубу через все люки и проходы, казалось невероятным, что корпус «Трояна», длина которого от носовой фигуры до гакаборта составляла двести пятнадцать футов, мог вместить столько людей. Однако за считанные секунды лихие фигуры мужчин и юнцов, морских пехотинцев и сухопутных войск сформировались в компактные группы, каждую из которых проверяли младшие офицеры в кожаных ремешках по своим спискам и вахтенным листам.

Огромный кабестан уже вращался, как и его близнец на палубе ниже, и под своими ботинками Болито почти чувствовал, как корабль шевелится, ожидая выхода в открытое море.

Как и масса матросов и морских пехотинцев, офицеры тоже были на своих постах. Пробин с Дэлиеллом помогали ему на баке, а их ответственность лежала на фок-мачте. Спарк командовал верхней орудийной палубой и грот-мачтой, которая была его настоящей силой, со всем рангоутом, такелажем, парусами и милями такелажа, которые давали жизнь корпусу под ней. И наконец, бизань-мачтой, которой управлял в основном ют, где молодой Куинн ждал вместе с лейтенантом морской пехоты и его людьми, выполняя первые требования Кэрнса.

Болито посмотрел на Спарка. Знакомиться с ним было непросто, но наблюдать за его работой было одно удовольствие. Он управлял своими матросами, каждым фалом и брасом с отточенной лёгкостью преданного своему делу дирижёра.

На корабле, казалось, воцарилась тишина, и Болито, взглянув на корму, увидел, как капитан подошел к перилам квартердека, кивнул старому Бансу, Мудрецу, а затем тихо переговорил со своим первым лейтенантом.

Высоко над палубой, от грот-мачты, длинный алый шкентель лизался и затвердевал на ветру, словно гнущийся металл. Ветер был хороший, но Болито был благодарен, что именно капитан и старый Банс вели её сквозь стоящие на якоре суда, а не он сам.

Он взглянул за борт и подумал, кто за ним наблюдает. Друзья или шпионы, которые, возможно, уже передают новости агентам Вашингтона. Ещё один военный корабль на взвешивании. Куда направляется? С какой целью?

Он снова сосредоточил внимание на борту. Если хотя бы половина услышанного им была правдой, враг, вероятно, знал всё лучше, чем они. Поговаривали, что в гражданских и военных правительственных кругах Нью-Йорка было много болтливых людей.

Кэрнс поднял свой рупор: «Поторопитесь, мистер Толчер!»

Толчер, коренастый боцман, поднял трость и заорал: «Еще 'ласт' на кабестан! Спасайте, ребята!»

Он злобно посмотрел на трущобу со своей скрипкой. «Играй громче, ублюдок, или я отправлю тебя на помойку!»

С носа раздался крик: «Якорь в дрейфе, сэр!»

«Руки вверх! Освободить топс-лы!» — голос Кэрнса, усиленный трубой, преследовал и гнал их, словно горн. «Освободить топс-лы!»

Отпущенный на ветер брезент взметнулся и захлопал в диком беспорядке, а марсовые матросы, растянувшись вдоль качающихся реев, словно обезьяны, пытались взять его под контроль до подходящего момента.

Спарк крикнул: «Наденьте подтяжки! Мистер Болито, запишите имя этого человека!»

«Да, сэр!»

Болито улыбнулся сквозь морось. Со Спарком всегда было одно и то же. Взять хотя бы имя этого человека. Никого конкретного не было, но это навело моряков на мысль, что у Спарка глаза повсюду.

И снова хриплый голос с носа: «Якорь поднят, сэр!»

Оторванная от земли, с уже поднятым и закрепленным первым якорем, «Троян» тяжело двинулась вбок по ветру, ее паруса развевались и грохотали, словно бомбардировка, когда мужчины тянули за брасы, их тела откидывались назад, наклоняясь почти к палубе.

Вокруг и еще дальше реи качались, чтобы удержать ветер, паруса выпускались один за другим, чтобы затвердеть, словно стальные брони, пока корабль не зарылся плечом в пену, а его нижние орудийные порты с подветренной стороны не оказались залиты водой.

Болито перебегал из одного отсека в другой, шляпа у него сбилась набок, в ушах звенело от визга блоков и грохота парусины, а над всем этим — от стонов и вибраций, доносившихся от каждого штага и ванта.

Остановившись, чтобы перевести дух, он увидел очертания «Сэнди Хук», скользящего по траверзу, а несколько человек в небольшом яле ждали, чтобы помахать, пока над ними возвышался огромный корабль.

Он снова услышал голос Кэрнса: «Направьте на нее т'ганслы!»

Болито взглянул на грот-мачту с её огромными изгибающимися реями. Он увидел мичманов на марсах и матросов, состязающихся друг с другом в установке парусов. Снова взглянув на корму, он увидел Банса, заложив руки за спину, с лицом, похожим на каменную статую, наблюдавшего за своим кораблём. Затем он очень медленно кивнул. Это было самое близкое к удовлетворению выражение, которое Болито когда-либо видел.

Он представил себе корабль таким, каким он будет выглядеть с берега: его свирепая, сверкающая носовая фигура, троянский воин в шлеме с красным гребнем. Брызги, взбивающиеся вверх и обрушивающиеся на носовую часть и бушприт, массивный черно-жёлтый корпус, сверкающий и отражающий белые барашки волн, словно стремящийся смыть с себя воду.

Голос Пробина звучал хрипло, когда он кричал своим людям, чтобы те закрепили второй якорь. Болито подумал, что после этого ему понадобится много пить.

Он посмотрел на корму, мимо своих матросов, которые спускались по штагам и перепрыгивали через трапы, чтобы снова собраться под мачтой. Затем он увидел, что капитан наблюдает за ним. Вдоль всего корабля, сквозь всю суету и спешку, их взгляды, казалось, встретились.

Болито смущенно потянулся и поправил шляпу, и ему показалось, что капитан слегка, но определенно кивнул.

Но настроение вскоре испортилось, так как Троян редко уделял время личным фантазиям.

«Вперед, на подтяжки! Приготовьтесь к вылету!»

Спарк кричал: «Мистер Болитол».

Болито коснулся шляпы. «Да, я знаю, сэр. Запишите имя этого человека!»

К тому времени, как они, к удовлетворению капитана и Банса, положили судно на выбранный курс, земля за кормой скрылась в тумане и дожде.

2. Дикий план

Лейтенант Ричард Болито перешёл на наветренную сторону квартердека и ухватился за сетку гамака, чтобы удержать равновесие. Возвышаясь над ним и перед ним, огромные пирамиды парусов «Трояна» производили впечатление даже на человека, привыкшего к такому зрелищу. Особенно после всех разочарований и боли последних четырёх с половиной дней, подумал он.

Ветер, который так многообещающе следовал за ними с Сэнди-Хука, изменился за считанные часы, словно его подгонял или навевал сам дьявол. Он то отступал, то менял направление без предупреждения, и всем матросам приходилось брать рифы или переставлять паруса в течение каждой вахты. Потребовался целый, жалкий день, чтобы обойти и выбраться из ужасных Нантакетских отмелей, а море бурлило под длинным бушпритом, словно разогреваемое какой-то адской силой.

Затем, после того как они разгонялись до четырех и даже пяти узлов, ветер снова менялся, ревя с диким торжеством, пока запыхавшиеся моряки боролись за то, чтобы закрепить жесткий парус, сражаясь кулаками и абордажами, в то время как их колеблющийся мир высоко над палубой сходил с ума из-за них.

Но это было другое дело. «Троян» стоял почти строго на севере, его реи были максимально вытянуты, чтобы противостоять ветру, а вдоль подветренного борта пенилась вода, свидетельствуя о реальном прогрессе.

Болито пробежал взглядом по верхней орудийной палубе. Под палубным ограждением он увидел, как матросы отдыхают и болтают, как это было принято, ожидая, что повар приготовил для полуденного ужина. По жирному шлейфу, падавшему с подветренной стороны от дымовой трубы камбуза, Болито догадался, что это очередная смесь из варёной говядины, нарезанной из солёных бочек.

смешанный с размокшим ассортиментом из корабельных галет, овсянки и остатков вчерашнего дня. Джорджа Трипхука, старшего повара, ненавидели почти все, кроме его подхалимов, но, в отличие от некоторых, он наслаждался этой ненавистью и, казалось, наслаждался стонами и проклятиями, обрушивавшимися на его старания.

Болито внезапно почувствовал сильный голод, но знал, что еда в кают-компании будет ненамного лучше, когда он с облегчением ухватится за свою долю.

Он подумал о матери и о большом сером доме в Фалмуте. Он ушёл от Коузенса, своего бдительного мичмана, который редко отводил от него взгляд. Каким же ужасным был удар. На флоте можно было рисковать жизнью дюжиной способов в любой день. Болезнь, кораблекрушение или грохот пушек – стены церкви Фалмута были покрыты мемориальными досками. Имена и подвиги морских офицеров, сыновей Фалмута, покинувших порт, чтобы никогда не вернуться.

Но его мать. Уж точно не она. Всегда молодая и жизнерадостная. Готовая взять на себя ответственность за дом и землю, когда её муж, капитан Джеймс Болито, отсутствовал, что случалось часто.

Болито, его брат Хью и две его сестры, Фелисити и Нэнси, любили её по-своему, по-своему. Когда он вернулся домой с «Судьбы», всё ещё потрясённый и страдающий от раны, он нуждался в ней больше, чем когда-либо. Дом был похож на склеп. Она умерла. Даже сейчас было невозможно смириться с тем, что её больше нет в Фалмуте, где она не смотрит на море за замком Пенденнис, смеясь так заразительно, что всё отчаяние прочь.

Сначала простуда, сказали они. Потом внезапно поднялась температура. Всё прошло за несколько недель.

Он мог представить себе отца в этот самый момент. Капитан Джеймс, как его называли местные жители, пользовался большим уважением, будучи мировым судьей с тех пор, как потерял руку и был отстранён от активной службы. Дом зимой, забитые грязью переулки, вечно запоздалые новости, сельская местность, слишком измученная холодом и дождём, потерявшимися животными и мародерствующими лисами, чтобы обращать внимание на эту далёкую войну. Но его отец, должно быть, переживал. Задумчивый, как военный корабль, стоящий на якоре или пришвартованный в Каррик-Роудс. Нуждающийся, тоскующий по жизни, которая отвергла его, и теперь совершенно одинокий. Ему, должно быть, в миллион раз хуже, с грустью подумал Болито.

Кэрнс появился на палубе и, внимательно изучив компас и взглянув на доску, на которой помощник капитана делал свои получасовые расчеты, направился к Болито.

Болито коснулся шляпы. «Она держится ровно, сэр. Нор к востоку, полный и пока».

Кэрнс кивнул. У него были очень светлые глаза, способные видеть человека насквозь.

«Возможно, нам придётся взять рифы, если ветер усилится. Думаю, мы берём всё, что можем».

Он прикрыл глаза, прежде чем взглянуть на левый борт, ибо, хотя солнца и не было, свет был пристальным и резким. Было трудно различить границу между морем и небом, вода представляла собой пустыню беспокойных стальных обломков. Но валы теперь стали расступаться, сомкнутыми рядами накатывая под толстую корму «Трояна», чтобы ещё сильнее наклонить его, и время от времени перекатываясь через наветренный трап, прежде чем снова катиться к противоположному горизонту.

Море было в их распоряжении, ведь, обойдя Нантакет и двигаясь к входу в Массачусетский залив, они оказались вдали от берега и местных судов. Где-то, примерно в шестидесяти милях с наветренной стороны, лежал Бостон. На борту «Трояна» было немало тех, кто помнил Бостон таким, каким он был когда-то, до того, как горечь и обида вылились в гнев и кровь.

Саму бухту обходили стороной все, кроме самых отчаянных. Она была домом для некоторых из самых опытных каперов, и Болито не в первый раз задался вопросом, не преследует ли кто-нибудь в этот момент мощный двухпалубный корабль.

У Кэрнса на шее был шарф, и он спросил: «Что ты думаешь о погоде, Дик?»

Болито наблюдал, как люди устремляются к люкам по пути на камбуз, к своим тесным каютам.

Он принял вахту, пока Банс зорко следил за ритуальным полуденным прицеливанием, хотя в условиях плохой видимости это было скорее рутиной, чем имело какое-либо реальное значение. Мичманы выстроились со своими секстантами, а помощники капитана наблюдали за их успехами или за их отсутствием.

Болито спокойно ответил: «Туман».

Кэрнс уставился на него. «Это одна из твоих кельтских фантазий,

мужчина?'

Болито улыбнулся: «Хозяин сказал „туман“».

Старший лейтенант вздохнул. «Тогда будет туман. Хотя в

«В этот слабый шторм я не вижу никаких шансов!»

«Палуба там!»

Они подняли глаза, застигнутые врасплох после долгой изоляции.

Болито увидел укороченную фигурку впередсмотрящего на грот-мачте – крошечный силуэт на фоне низких облаков. От одного взгляда у него закружилась голова.

«Плывите на наветренный траверз, сэр!»

Два лейтенанта схватили подзорные трубы и забрались под ванты. Но там ничего не было. Только гребни волн, более яростные и крутые в прицеле, и жёсткий, безжалостный свет.

«Должен ли я сообщить капитану, сэр?»

Болито наблюдал за лицом Кэрнса, когда тот вернулся на палубу. Он почти видел, как работает его разум. Парус. Что это значит? Вряд ли это дружелюбно. Даже заблудившийся и растерянный капитан корабля не преминул бы понять, какие опасности здесь таятся.