— Посмотри свою оценку и сразу же в буфет, мы займем очередь и подождем тебя.

— Хорошо, занимайте,— ответил Бурлей и, перешагивая своими длинными ногами через ступеньки, полетел наверх.

В списках допущенных до следующих экзаменов его имени не значилось — следовательно, «пара»...

Бурлей был готов к этому, но внезапно покраснел: значит, он не имел права танцевать дома у Мани, весело разговаривать с нею, незаметно касаться ее руки на набережной. Ему стало стыдно своих мечтаний, надежд и поведения в последние три дня. Бурлей еще немного постоял возле списка, дождался, когда кровь отхлынула от лица, и, повернувшись, быстро прошел по коридору и спустился на улицу.

Переступая порог — Москва стала душная, жаркая,— он подумал: «Ну, конечно, позвонит папа или дядя, так ей все ошибки подчистят, да заодно и ее хахалю».

Устроился Бурлей по своей старой специальности — товароведом в книжный магазин.

Работали в магазине, за исключением директора Ивана Зиновьевича, одни женщины, и Бурлей с ними сдружился. Он не отказывался поднести тяжелую пачку книг; когда приходил товар, вдвоем с директором становился на разгрузку, а если кому-нибудь из пожилых продавщиц дома требовалось передвинуть мебель или внести снизу холодильник, делал и это.

Поставили Бурлея на склад, где командовала материально ответственная Софья Борисовна. Сюда поступал весь товар, его оприходовали, а так как Хлагазин был в районе головной — обслуживал и активы и конференции,— то с базы привозили дефицит. С Софьей Борисовной, своей непосредственной начальницей, Бурлей поддерживал хорошие отношения: ей уже было за сорок, была она одинока, часто страдала от недомоганий и доверяла ему отчетность и ключи от склада.

После жизни в провинции столичные соблазны отвлекали Бурлея. Бурлею хотелось совместить свою беззаботную холостую жизнь с подготовкой к поступлению в университет, который должен был открыть для него счастливые горизонты. С осени попробовал было ходить на платные курсы французского языка в Скатертном переулке, но там требовали не только посещений, но и напряженной работы дома: готовить упражнения, учить слова.

Бурлей походил на курсы и бросил, решив, что станет заниматься самостоятельно. Денег в первое время тоже не хватало.

Довольно часто, когда кто-нибудь из девчат в магазине хворал или уходил в отпуск, Бурлей становился к прилавку. Магазин был в центре, на бойком месте, среди постоянных покупателей было много актёров, писателей, архитекторов, юристов. Иногда Бурлей оставлял им редкие, дефицитные книги, иногда отдавал свои.

Если, скажем, в магазин приходило пять экземпляров Ремарка, то Иван Зиновьевич, считая, что выкидывать их на прилавок бессмысленно, в первую очередь распределял книги между своими работниками. Все покупали их для себя или для друзей.

Девочки из секций иногда оставляли книги для постоянных покупателей. Бурлей делал так же. Он не спекулировал книгами и не снабжал ими перекупщиков, которые по субботним и воскресным дням толпились, сбывая товар, на углу Пушкинской улицы и проезда Художественного театра, но не отказывался, если его новые знакомые дарили ему билет

на премьеру в театр, на концерт гастролера или на вечер в Дом кино.

С легкой руки своих покупателей Бурлей и заделался настоящим театралом.

Ему нравилась атмосфера театра, премьеры. Красивые, хорошо одетые люди, атмосфера избранности, которая всегда сопутствует премьерным спектаклям. Особенно Бурлей любил бывать на балете в Большом театре. Скоро он узнавал в лицо всех солистов и в антракте мог со знанием дела, покуривая, поговорить об элевации Васильева или апломбе Бессмертновой. Мудреные слова — элевация, апломб — в переводе с языка профессионалов и балетоманов — вещи довольно простые: врожденная способность к прыжку и устойчивость, но терминология эта делала Бурлея своим в среде завсегдатаев, которые часто действительно до самозабвения любили искусство и с уважением относились к знанию предмета.

Бурлею было интересно видеть, как безутешный в горе Альбер в «Жизели» встречается в царстве теней с верной ему и там, за порогом жизни, Жизелью. Как много эти его вечно торопящиеся покупатели знают о любви и жизни! Каким секретом владеют? Музыку вдруг прорезала простенькая, скачущая мелодия из первого акта — трам-та-та-та-та,— и безжизненная, холодная вилиса Жизель вдруг на одно мгновение превращалась в прежнюю беззаботно влюбленную девушку. Будто и не было трагической измены ее возлюбленного. Лишь что-то ломалось в руках у Бессмертновой, лишь улыбка чуть набегала на ее трагическое лицо — и это прежняя Жизель! Вот она, сила любви! Только стремительнее, почти над полом, как вспышка, стало ж э т э у Лавровского — и где он, прежний безрассудный мальчик Альбер?

В театр и на концерты Бурлею было не очень ловко ходить в еще доармейском костюме или в свитере и джинсах, в которых он работал, в магазине. Один знакомый паренек («Занимательный аквариум» пришлось выпросить у Софьи Борисовны из ее «заначки»), работающий в «Руслане», достал Бурлею недорогой, но хорошо сшитый финский костюм фирмы «Туро»; девочка из обувной секции ГУМа, любительница Евтушенко («Поющая дамба», «Вьетнамская тетрадь»), оставила английские ботинки фирмы «Лотос», молодая кандидатша-историк (монография Молчанова о де Голле) преподнесла ему заграничный итальянский галстук с платочком. А пальто, рубашку и шляпу Бурлей купил сам.

Соорудив себе нарядный костюм, Бурлей занялся квартирой. Какие стояли в мебельных Магазинах гарнитуры! Финский «Россарио» со встроенным баром и пестрыми креслами. Польская «Уника» с удивительной полировкой и зеркальным шкафом. Арабский «Ренессанс» с резным письменным столом и инкрустированным креслом. Но сколько все оно стоило!.. Нет, Бурлею это было не по деньгам, и, подумав, он решил переконструировать бывшую теткину комнату самостийно. Создать эдакий богемно-недорогой интерьер.

Одну стену Бурлей затянул тонкой фольгой, употребляемой в кино для подсветки на натурной съемке, одолжил у знакомого оператора со студии Горького статьи Михаила Ромма. На другую в два ряда прикрепил соты из папье-маше, в которых транспортируют яйцо — сорок пластинок по 2 коп. за штуку,— а за эти соты пристроил елочные электрические лампочки. Вместо люстры у Бурлея висел большой шар, выложенный осколками зеркала — помог парень из театра эстрады; а над дверью, упираясь прицелом в шар — организовал тот же эстрадник,— был помещен маленький прожектор с моторчиком, меняющим цвет луча.

Получилось очень нешаблонно. Когда Бурлей включал вечером всю электроарматуру, то из-под яичных пластин вырывались обрывки разноцветного свечения, прожектор под дверью гнал на медленно вращающийся шар попеременно то зеленые, то красные, то голубые лучи, и все это отражалось и ложилось на стены, обтянутые фольгой. А когда играла радиоле, то под ее тихую музыку при свете маленького прожектора можно было «уговорить» любую девчонку!

Во время посещения театра Бурлей уже не выделялся из нарядной толпы. Ладно сидевшая одежда делала его привлекательным. У Бурлея появились девушки из театральных поклонниц и короткие романы без особой любви и скорби при расставании. В театре, на концерте Бурлей вел себя уверенно, солидно, неторопливо, билетерши часто с ним здоровались, а при случае могли пропустить и без билета.

Забросив французский и подготовку в университет, Бурлей стал много читать о театре. Проштудировать «Мою жизнь в искусстве» Станиславского или «Режиссерские уроки...» Горчакова времени ему не хватало, не все имена из книг, замысловатую терминологию, казуальные случаи он постарался запомнить. Даже Петя Шумаков, известный критик из

одной центральной газеты, с интересом для себя беседовал с Бурлеем и иногда выяснял у него кое-какие факты.

Своим театральным знакомым Бурлей старался не говорить, кем и где он работает, а те были люди интеллигентные, вежливые, не расспрашивали, и как-то само собой получилось, что вроде бы они стали считать его за знатока: то ли за искусствоведа, то ли за критика, то ли за беззаветно любящего искусство физика. Он и вел себя соответственно репутации — чуть вызывающе, эдакий расслабленный, Скучающий эстет. (Впрочем, тактичная публика была достаточно хваткой: большинство прекрасно знало, кто такой Бурлей, но, если мальчик играет в такую игру, отчего не поддержать?) Покуривая в вестибюле Большого (если он даже сидел на четвертом ярусе, то курить Бурлей спускался вниз, в вестибюль, где на променаде переговаривались иностранцы из партера), Бурлей мог сказать: «У Нины сегодня ватные ноги» (это о Тимофеевой) или: «После очередного ремонта Володя танцует еще лучше» (о Васильеве, после перерыва станцевавшем Спартака). В Театре эстрады, привстав из рядов, мог крикнуть Дину Риду по-английски: «I want you to know!».

Однажды Бурлей познакомился с Николаем Прокопенко. Это было летом. Магазин выгонял план, и Иван Зиновьевич попросил Бурлея поработать с лотка. Бурлей уже делал эту работу. На тележке ему подвозили на Колхозную, к метро, несколько стопок книг, ставили стол, и Бурлей зычно начинал выкликать: «Новые приключения майора Вихря», «Тысячи рецептов приготовления домашних блюд». Или что-нибудь подобное. Иногда книги, хотя это и не разрешалось, продавались с нагрузкой.

В этот раз в качестве нагрузки шли сорок затоварившихся томов Сумарокова и «Справочник практического врача». Но основным товаром была почти сенсация.

Бурлей разложил книги, спрятал пачки с дефицитом под прилавок и начал:

— Рассказы о Пеле и Гарринче, звездах бразильского футбола! Личные знакомства автора. Новая книга известного советского журналиста Николая Прокопенко!

Народ повалил. Бурлей уже по опыту знал: главное, чтобы вокруг прилавка сгрудилась толпа. Скопище народа будет притягивать других покупателей, как магнитом.

— Рассказы о бразильской сборной, трижды чемпионе мира!..

На этот раз Бурлей с полным основанием рекламировал свой товар. Книжку Николая Прокопенко он прочел, хотя прохладно относился к футболу.

Книжка оказалась занимательной, с массой «изюминок» и живых подробностей. По книгам и статьям Бурлею было знакомо и имя Прокопенко. Несколько лет он следил за ним по передачам радио, по статьям о бразильском футболе. Николай Прокопенко, как знал Бурлей, был корреспондентом и приобрел популярность: а) когда он рассказывал о бразильской музыке или футболе — это было всегда интересно; б) он часто помещал свои репортажи в журналах, хорошо известных среди молодежи; в) Прокопенко регулярно печатался в спортивной прессе. И у него вышло три книги. Все, кстати, дефицит.

Народ стеной навалился на прилавок. Бурлей даже немножко испугался, когда разгоряченная толпа начала теснить его к стене. Особенно активны были пожилые женщины. «Им-то к чему? — думал Бурлей.— Для внуков берут или сами болеют?» Но по вопросам Бурлей скоро понял: в футболе эти пожилые женщины разбираются. Товар шел ходко. Совершенно неожиданно Бурлей быстро сплавил «нагрузку», а с книжкой о футболе надо только было поспевать сдавать сдачу. Бурлей уже не зазывал покупателей, а только отбивался, и вдруг ему пришлось прекратить всю торговлю. Следующий покупатель, выстоявший очередь, чуть потянувшись над прилавком к Бурлею, негромко сказал:

— Я бы купил у вас все оставшиеся экземпляры.

Я Николай Прокопенко.

Через мгновение Бурлей уже пришел в себя от парализующего изумления. И тут же закричал:

— Все, товарищи, книги распроданы, ничего больше нет.

Народ расходился. Бурлей заговорщицки подмигнул Прокопенко.

Когда возле лотка никого не осталось, Бурлей с Николаем погрузили три оставшиеся стопы с книгами в такси, и Прокопенко сказал:

— А теперь по поводу оптовой покупки спрыснем у меня дома.

Жил Прокопенко на проспекте Вернадского. Все домашние Николая были в отъезде, и Бурлей мог без помех обойти небольшую двухкомнатную квартиру, на каждой стене которой висело по фотографии Пеле или Жаирзиньо. В прихожей Бурлея поразил высушенный крокодил.

Прокопенко оказался парнем не гордым, отзывчивым. Поговорил он с Бурлеем по душам, подпаивая его сладким югославским вермутом, рассказал различные байки из своей заграничной жизни, и про футболистов, и про положение трудящихся, не чинился — свой!

Уже потом, после этого недолгого свидания, Бурлей начал считать Прокопенко своим личным другом. Позванивал ему по телефону, когда в магазин поступали дефицитные книги, привозил на дом или на работу, если Прокопенко был занят. Когда Прокопенко заезжал за книгами на такси к Бурлею в магазин, они при каждой встрече немножко болтали, Прокопенко рассказывал какую-нибудь интересную историю, но, несмотря на эти очень дружеские разговоры, Бурлей неизменно отказывался принять от Прокопенко любую безделицу: застежку на галстук или фигурную авторучку, противился, если, покупая книги, Прокопенко пытался ему переплатить какую-нибудь мелочь: «Нет, нет, Николай Сергеевич, денежки любят счет. Вы мне друг, и ничего я вам за плату делать не буду».

В день знакомства Бурлей услышал от Прокопенко такую историю. Они попивали холодный вермут, по телевизору команда ЦСКА играла с «Торпедо», и среди прочего Бурлей сказал:

— Очень мне нравится ваша, Николай Сергеевич, квартира. Как музей! Отделано чисто, на обоях ни морщины, двери хорошо пригнаны...

И тут Прокопенко рассмеялся:

— Я, Валентин,— сказал Прокопенко,— как только вернулся из Бразилии, сразу же купил эти кооперативные хоромы. Но была квартира в таком состоянии, что въезжать не было никакой возможности.

— И как же? — глупо спросил Бурлей.

— Достал для жены и дочки путевку на юг, а сам занялся ремонтом,— продолжал Прокопенко.— А ведь лето, все ремонтируются. Захожу в районную контору по ремонту, сидит плотная приемщица, пышущая молодым жаром, и сразу меня огорошивает: «Отремонтировать можем, но у нас очередь»...

«А когда,— спрашиваю,— может подойти очередь?»

Приемщица отвечает: «Месяца через три». Я говорю: «Есть здесь у вас кто-нибудь старший?» — «Начальник конторы,— отвечает приемщица,— вторая дверь по коридору налево». Захожу. Встречает меня молодой человек, в белой сетчатой рубашке, загорелый. Объясняю: «Я корреспондент Всесоюзного телевидения и радио, пять лет был в Бразилии, сейчас вернулся, и мне надо срочно отремонтировать квартиру». Начальник мне говорит: «У нас существует очередь.— А потом вдруг помолчал и спрашивает: — А как ваша фамилия?» Я отвечаю: