Спокойное время началось у Валентина Бурлея после армии, когда он не попал в институт.
Перед демобилизацией тетка — единственная его родня — писала ему в часть: «Приезжай, Валентин, в Москву, Чувствую я себя плохо, ноги совсем не ходят, скоро уже отдам богу душу, и будет мне перед смертью жалко, если пропадет московская квартира».
В строевой части сержант покрутил носом, сказал: «Всегда вас, интеллигентов, в Москву тянет, будто медом там намазано»,— но требование на билет и другие необходимые документы выписал. Так Бурлей очутился в Москве. Тетка обрадовалась, всплакнула, но и радость от встречи с племянником не подняла ее с постели. Только Бурлей успел прописаться и встать на учет в военкомате, как тетка умерла, оставив Валентина хозяином и ответственным съемщиком двенадцатиметровой комнаты в общей квартире на Кропоткинской улице возле бассейна «Москва».
После недельной беготни с похоронами и оформлением наследства решил Бурлей, что наработаться он еще успеет, пока надо попробовать попасть в институт. У демобилизованных после армии льгота, готовиться он особенно не станет, тем более, что до приемных экзаменов остались считанные дни, «о школьные учебники внимательно еще раз просмотрит, почитает, и, может быть, все обойдется тип-топ. А поступать Бурлей решил в университет на филологический факультет — так вернее, поближе к его специальности, потому что до армии, сразу после детдома и десятилетки, закончил Бурлей школу книготоргового ученичества.
Бурлею университет на Моховой очень понравился, девушки и молодые ребята наполняли в эти дни здание, где шли приемные испытания, и он предвкушал, как будет слушать лекции в этих старинных аудиториях, где до него училось столько великих людей — и Белинский, и Лермонтов, и Герцен; ходить по старым чугунным ступенькам, обедать в дешевой столовой на первом этаже и вести беззаботную и умную студенческую жизнь. Бурлей с интересом разглядывал прошлогодние расписания, оставшиеся от прежних семестров. Глядя на объявления спортсекций, он прикидывал, что обязательно займется парусным спортом и фехтованием, а еще либо боксом, либо тяжелой атлетикой. Станет сильным, с обветренным мужественным лицом и красивой мускулатурой. Ростом же, голубыми глазами, большим открытым лбом и вьющейся широкими кольцами белокурой шевелюрой его наградила природа.
В университете он полюбил стоять на балюстраде, под стеклянным куполом в аудиторном корпусе.
Бурлей был старше большинства абитуриентов. Армейская выправка, еще не утраченная, придавала ему бывалость и некоторую картинность, которой любовались окружающие, и в первую очередь он сам. Сверху ему было видно два марша широкой парадной лестницы, по которой все время поднимался народ, книжный киоск с толпою возле него, наконец, многочисленные «кадрежки» и внезапные встречи и условленные свидания. Снизу, из вестибюля, доносился негромкий гул голосов. Это создавало ощущение общности, плотной и веселой среды. Покуривая возле балюстрады, Бурлей предполагал, что многие из абитуриентов принимают его за студента, уже заматеревшего в науке. Когда молоденький парнишка или девочка, вчерашняя десятиклассница, еще с косичками и бантиками, подходили к нему с вопросом, как пройти в приемную комиссию или какую-нибудь аудиторию, он важно, не роняя солидного достоинства, отвечал или неопределенно-ленивым взмахом руки отсылал спрашивающего «в том направлении».
На балюстраде Бурлей познакомился с Никитой Кнуровым и Маней.
Бурлей уже давно заметил эту пару — мальчика в застиранной голубой рубашке и с ним девочку в зеленых брюках и розовой обтягивающей кофточке. Они ходили вместе, разговаривали только друг с другом, вместе покуривали на лестнице, листали в сторонке общий учебник, сверяли шпаргалки. И как-то случайно встали на балюстраде рядом с ним. Искоса Бурлей заметил, как мальчик хлопнул по одному карману джинсиков, потом по другому, сунул руку в нагрудный карман, потом девочка так же безнадежно покопалась в сумочке, и уже после этого парень повернулся к Бурлею:
— Друг, нет ли закурить?
Поворачивая голову, чтобы ответить, Бурлей удивился свежести и веселому, несокрушимому здоровью девчонки. Она смотрела на него чистыми карими глазами уверенно и приветливо. Бурлей сразу подумал, что живет она, наверное, в спокойной крепкой семье, ездит ежегодно на юг, а зимой ходит в бассейн и на лыжные прогулки. Парнишка рядом с ней выглядел хлипковато и чуть заморенно.
— Ну, почему же не найти,— сказал Бурлей, выбивая резким движением из начатой пачки три сигареты: ребятам и себе.
Закурили.
Слово за слово — образовался общий разговор. Они все сдавали на один факультет, на русское отделение, и поговорили о ближайшем экзамене. Потом вместе вышли и, перебрасываясь разными, ничего не значащими фразами, пошли через солнечную улицу Герцена мимо консерватории. Бурлей, как старший, занимал их разговорами, рассказывал о службе в десантных частях. Ребята с интересом и восторгом слушали и принялись хохотать, когда дело дошло до кота.
...В первый раз прыгать с парашютом Бурлею, как и всему его взводу, было страшновато. Взвод молча расселся вдоль борта, и тут в самолет вошел их долговязый инструктор лейтенант Саша Миронов.
Как только задраили люк и завели мотор, Миронов вытряхнул из брезентового мешка, который он держал в руках, сытого и откормленного кота. Весь взвод грянул хохотом, потому что рыжий добродушный мерзавец был одет в самодельную парашютную сбрую, а на спине у него был прикреплен парашютный ранец. Дальше начались чудеса. Кот не заметался по самолету, а смирно, как и полагается высоконравственному коту, лег у кабины пилотов и, несмотря на рев моторов и крики мгновенно повеселевших десантников, лениво закрыл глаза.
Но лишь только — уже в воздухе — раздалась первая предупредительная сирена, кот немедленно вскочил, подбежал к люку, и тут совершенно невозмутимо Саша Миронов вытянул из ранца на спине у кота легкий фал с карабином на конце и накинул его на перекладину вместе с фалами от парашютов десантников.
И как только Саша открыл люк, кот неожиданно бросился из самолета, видимо, торопясь скорее домой, к блюдцу с теплым молоком, сырому мясу и мышам, которых он для забавы и тренировки ловил в степи...
Никита и Маня очень смеялись, когда Бурлей рассказывал эту байку. Бурлею было, хорошо с ними. Хотя по возрасту ребята были моложе его, Бурлей чувствовал себя их ровесником. Но эти ребята столько знали, хранили в памяти, так свободно оперировали названиями не читанных Бурлеем книг, цитировали поэтов, имена которых он не слышал или припоминал весьма смутно, что Бурлею становилось досадно. Он начинал думать, что в его невежестве виноваты не леность и инертность, не стремление к маленьким удовольствиям, которыми он до армии, в школе, живя в детском доме, не хотел пренебрегать ради учебы и чтения, а безродительская жизнь, недостаток средств и отсутствие подходящей среды.
Вечером после прогулки они зашли на Фрунзенскую набережную к Мане. Старая домработница покормила их на кухне, и после этого они поболтали, потанцевали. Бурлею понравилась, Манина комната с большим ковром и разбросанными везде книгами и заграничными пластинками в ярких обложках. Поразила его и огромная иностранная радиола с автоматической сменой дисков и двумя колонками для стереофонического воспроизведения. Такой радиолы он еще не видел. Бурлей наслаждался музыкой, подкручивал ручки настройки и одновременно прислушивался к разговору Мани и Никиты. И опять он поразился, сколько знают эти вчерашние школьники, как свободно чувствуют себя в мире ясных и высоких мыслей прошлых веков и сегодняшнего дня. Но Бурлей погасил в себе досаду и подумал: «Вот поступлю в университет, тоже все буду знать». И тут же представил себе: вот он заканчивает университет, защищает кандидатскую — кандидаты все живут хорошо, не вкалывать же учителем за сто рублей в месяц,— начинает преподавать, пописывать в журналах, издавать научные книги, о чем эти книги, он, естественно, не представлял, потом покупает машину, дачу, будет у него жена красотка, и начнет он ездить за границу.
Уже совсем поздно ребята спустились во двор. Было тихо. Лениво плескался фонтан. Пахло душистым табаком. И опять в душе у Бурлея шевельнулась досада: вот бы ему жить когда-нибудь в таком дворе, где оборудованы волейбольные площадки, у каждого подъезда стоит по десятку притихших на ночь легковушек и пахнет свежей и прохладной летней зеленью.
С балкона Маня помахала мальчикам рукой: Никита пошел провожать Бурлея к остановке троллейбуса. Наверху, над домами, заслоненная светом уличных фонарей, гуляла крупная, неущербная луна. Они шагали молча, постукивая по тротуару сандалетами, Бурлей лениво думал о своем: немножко об экзаменах, немножко о Мане, немножко о парнях из своего полка, которым еще предстояло демобилизоваться. Бурлею казалось, что Никита думает сейчас о чем-то своем, но тот внезапно спросил:
— А тебе трудно было в армии?
— Ты что, Никита, боишься, не попадешь в университет?
— Армии я не страшусь,— ответил Никита, — это я только с виду хлипкий, а бывало зимой, когда ночью выпадает снег, мать меня будила часа в четыре, и до восьми, до школы, мы вдвоем успевали расчистить почти весь тротуар. У меня мать работает дворником в доме у Мани, а живу я в соседнем. Видишь, светится в полуподвале окно, это мать меня ждет.
— А я думал, ты боишься попасть в армию.
— Нет, просто хочется не терять зря времени.
Ведь если сейчас не попаду в университет, буду поступать после службы. У меня это решено.
— А Маня попадет?
— Конечно. Она очень хорошо подготовлена, — порадовался вслух Никита.— Мать у нее переводчица, Маня знает и французский и английский, отец — академик-физик, а дядя — проректор пединститута.
— Ну, конечно, дядя или папа позвонят своим дружкам в университет, и ее сразу зачислят.
— Ну, чего ты болтаешь,— беззлобно, как бы подчеркивая, что такую глупость Бурлей мог сказать только по трепливой инерции, промолвил Никита.— На Маню ты произвел впечатление. Не заблудишься? — И, уже вталкивая Бурлея в троллейбус, крикнул: — До послезавтра, до сочинения.
На экзамене по сочинению — Бурлей писал «Распад дворянского общества в пьесе А. П. Чехова «Вишневый сад»— повидаться и поговорить с Маней и Никитой не удалось. Утром, когда абитуриентов в окружении зорких аспирантов привели в аудиторию, все были слишком сосредоточены и поглощены предстоящей работой. Маня только издалека улыбнулась Бурлею, кивнула и помахала рукой.
После экзамена Маня и Никита Бурлея не дождались. Он сдал сочинение одним из последних, когда экзаменаторы уже теряли бдительность и попивали чай с булочками, которые им принесли из буфета.
За время, пока Бурлей мучился над сочинением, он лишь раз вспомнил о Мане. Он едва успел написать черновик, а Маня.уже шла к столу сдавать листы. Случайно подняв взгляд, он увидел, как она медленно, читая на ходу написанное, шла по проходу в немыслимо ярких брюках и в розовом вязаном жилете. Бурлей обратил внимание на ее затылок: тонкая шея, чуть поросшая золотым пушком, и копна рыжеватых волос.
Позже выяснилось, что она совсем не случайно так подчеркнуто медленно шла мимо. Сдав сочинение, Маня вернулась на свое место за сумкой. Потом Бурлей снова услышал за спиной независимый стук ее каблуков, а в следующий момент перед его лицом явилась ее рука с ярко выписанными ногтями, и мгновенно — еще не успела чаевничающая аспирантка произнести свое грозное: «Девушка!» — яркий длинный ноготь отчеркнул у него на странице два места. Снова проплыл мимо Бурлея рыжеватый затылок и вязаный жилет. Маня, независимо
вколачивая в пол каблуки, прошла через аудиторию и, не обернувшись, закрыла за собою дверь.
На месте одного из следов, оставленных ногтем Мани на его черновике, Бурлей тут же поставил запятую, которой недоставало, а по поводу другого прочерка задумался. У него был написан сложный союз «от того, что». Может быть, вместе? Подходящего правила из грамматики Бурлей не вспомнил и стал проверять на слух. Нет, все, разумеется, пишется отдельно. Видимо, слишком быстро Маня прошла мимо и не успела вникнуть во фразу. Он оставит все как есть. Но Бурлею было приятно, что Маня, сдавая сочинение, которое решало ее судьбу, не забыла о нем. Ему стало спокойно на душе, он подумал, что Маня не зазнайка, не избалованный ребенок, а добрый и верный товарищ. Приятно бы, подумал Бурлей, походить с нею, обнявшись, вечером по парку, посидеть в кафе. И тут же у него мелькнула мысль: хорошо бы иметь такую красивую и молодую жену. Жениться бы на Мане, жить в ее квартире, ходить умываться в ванную, облицованную розовым кафелем, с наклеенными поверх него этикетками от иностранных винных бутылок, а поздно ночью, когда за спиной тихо играет заграничная стереорадиола, выходить, как хозяин, в одних трусах на балкон и вдыхать тихий аромат душистого садового табака от газонов и клумб, которые по утрам поливает мать Никиты.
Бурлей сдал свое сочинение с грамматической ошибкой. Но ошибка, видимо, была не единственной. Через день он пришел сдавать русский устный и литературу и, поднимаясь в аудиторию, встретил радостных, скачущих по ступенькам вниз Маню и Никиту. Маня кинулась к Бурлею:
— Здравствуй, Валюша! Ты почему не звонил?
— Ты не дала мне телефон.
По ступенькам все время шмыгали разные абитуриенты. В здании висел бодрый, как шум волны в бризовый день, не утихающий ни на мгновение рокот. Бурлей поздоровался с Никитой и спросил у него:
— А как у тебя дела?
— В норме.
И тут Бурлей снова повернулся к Мане, чувствуя, как сердце у него сжалось от волнения, и повторил, чуть меняя фразу:
— Ты мне не оставила телефон.
— Запиши сейчас же,— сказала Маня и, будто извиняясь перед Никитой, добавила: — А то замотаешься с экзаменом и забудешь, и я забуду. Маня сама взяла из рук Бурлея учебник, на внутренней обложке написала номер своего телефона и побежала вниз по лестнице, крикнув на бегу: