Днём у меня осталось немного свободного времени между швейной мастерской и вечерней сменой, и я успела сложить свои вещи. Их оказалось совсем мало: старая потрёпанная книга, которую Марта сберегла после смерти моих родителей, мамин светло-зелёный платок, который я прятала от Наставницы Фламии под свитером, мамины серые бусы, небольшой светлый камень на шнурке – подарок Валиты, у неё было несколько таких. Пузырьки с жидкостями для мытья волос, красная коробка из-под шоколадных шариков. Школьные учебники и тетради, несколько карандашей. Всё это поместилось в тонкий матерчатый мешок – у каждой воспитанницы были такие мешки для личных вещей, нас научили их шить в первый год занятий в мастерской, а потом разрешали брать обрезки тканей для новых мешков, когда старые приходили в негодность.

Этот мешок я засунула в сумку с платьями, а её спрятала под подушку. Валите и Саре велела присматривать за моими вещами, пока я не вернусь со смены. Никто из воспитанниц не решился бы трогать мою сумку, но донести Наставнице Фламии, что я принесла в приют что-то неположенное, некоторые могли бы. Конечно, я надеялась, что никто не заметил мои платья: ведь я, как обычно, вернулась из школы с большой бесформенной сумкой, плотно набитой школьными принадлежностями.

После вечерней смены, когда девочки уже спали, я пробралась к своей кровати, легонько потрясла за плечо Валиту, потом Сару. Валита сразу открыла глаза, как будто ждала моего прихода. Сара не хотела просыпаться, но я должна была с ней поговорить, поэтому безжалостно растолкала её.

– Ну как, всё в порядке? – спросила я Валиту.

Та кивнула и перебралась на мою кровать, чтобы лучше меня слышать. А я села на корточки в проходе, рядом с Сарой, и зашептала:

– Я сейчас уйду на пару недель. К тётушке Марте.

После этих слов Сара окончательно проснулась:

– Как это? Почему?

– Мне разрешили. Директор письмо написал, Наставница Фламия не могла ему отказать. Мне надо к экзаменам готовиться, а здесь это неудобно.

Сара тихо заплакала. Я взяла её за руку.

– Ну, что ты… Не надо! Это же только на две недели! – сказала я, а сама подумала: а ведь скоро я совсем уеду отсюда. Что же тогда будет с Сарой, как она тут без меня будет жить?

Про платья я не стала говорить – это бы ещё больше расстроило и Сару, и Валиту.

– На фабрике увидимся! Вы же завтра в вечернюю смену выходите, да? И я тоже! От работы-то меня никто не освобождал!

Мы обнялись на прощание; я взяла сумку и вышла в коридор. Грязно-жёлтые стены поблёскивали в свете тусклой лампочки; моя тень ползла передо мной по каменным плитам пола, становилась всё короче и совсем съёжилась перед поворотом к лестнице. Мои тяжёлые ботинки громко отсчитали ступени, и я подумала: они звучат, как невысказанные слова. И, словно завершая их печальную речь, в пустом вестибюле хлопнула оконная рама.

Я постучала в каморку, и тётушка Марта крикнула:

– Входите, открыто!

Она сидела за столом и собиралась пить чай.

– Хочешь?

– Нет, спасибо! Тётушка Марта, мне разрешили! У вас пожить!

– Ох… А я не верила, что у тебя получится! Так когда ты ко мне переедешь? – И тут она опустила глаза, заметила сумку у меня в руке и всё поняла.

– Что, прямо сейчас пойдёшь? Это же опасно, сейчас часы покоя! Тебя патрульные поймают!

– Не поймают. Если что, скажу, что возвращалась с вечерней смены, а сумку на фабрике забыла, пришлось вернуться. Работников не задерживают, я знаю!

Тётушка Марта покачала головой:

– Отчаянная ты. Ну, тебе виднее. Знаю, что тебя не отговорить. – Она протянула мне ключ от своей квартиры. – Дворами иди, где можно. Услышишь машину – прячься.

– Конечно! Спасибо!

Я обняла Марту и выскользнула в вестибюль. Навалилась плечом на тяжёлую махину двери и почувствовала, как кто-то давит на неё вместе со мной. Это Марта догнала меня:

– Иди, запру дверь за тобой.

Около калитки я остановилась, медленно приоткрыла её – в ночной тишине мне показалось, что она скрипит на всю улицу. А ведь всего полчаса назад я вернулась с фабрики и даже не заметила, что петли не смазаны. Вот что значит нарушать правила! Мир становится враждебным, везде ждёшь подвоха. Я лишний раз убедилась, что мне это не по душе. Но и оставаться в приюте до утра я не могла: слишком устала от него за десять лет!

Я перебежала через дорогу. Если идти по нашей стороне улицы, вдоль длинного приютского забора, тут не спрячешься от патрульной машины. А на другой стороне есть проходы между жилыми домами, там можно переждать, пока проедут охранители.

Выбирая самые безопасные улочки, я добралась до дома – мысленно я так и называла это здание «домом», хотя уже давно не жила там. Но каждый раз, проходя мимо нашей бывшей квартиры – Марта жила рядом, на той же площадке, – я задерживала дыхание и думала: «Мама, папа! Где вы сейчас? Вы не волнуйтесь за меня, у меня всё хорошо!»

Я открыла дверь квартиры Марты, и на меня повеяло ароматами витаминного супа, выстиранного белья, вымытого пола. В приюте всё это пахло иначе. Иногда я думала: почему так? Такой же суп, такое же бельё, такой же пол. Почему в нашем мрачном большом здании всё воспринимается совсем не так, как в обычной маленькой квартире? Запах дома – вот что это такое. В приюте его нет и не может быть.

У Марты в спальне стояла кровать, а в гостиной – узкий диванчик, на котором я устраивалась в редкие праздничные дни, когда Наставница Фламия разрешала мне остаться у Марты на ночь. Я достала из шкафа подушку и одеяло, застелила диван мягкой белой простынёй – не такой, как в приюте. Наволочка и пододеяльник пахли чем-то сладким – Марта использовала для стирки специальные душистые брикетики. Они входили в праздничные наборы для работников, которые всем выдавали в конце года. Марта расходовала эти подарки экономно, их хватало на весь следующий год. Окинув взглядом своё роскошное ложе, я пошла в ванную и долго стояла под горячим душем.

В приюте только раз в неделю включали нагревательный котёл в зале гигиены. В такие дни мы стояли в очереди к крану со своими жестяными тазами, и распорядительница наливала каждой из нас полный тазик горячей воды. Пока она не остыла, все спешили как следует помыться и только потом споласкивали волосы остатками холодной мутной воды с ошмётками мыльных хлопьев. Раньше, до знакомства с Арминой, я тоже так делала. А теперь привыкла тратить свою порцию тёплой воды на волосы, а тело мыть холодной. В остальные дни, когда котёл не работал, у нас не было выбора – мы же не могли не мыться целую неделю. Взвизгивали, дрожали, но мылись. Армина сказала, что это очень полезно для здоровья. Наверное, она была права, ведь мы действительно ничем не болели. Однако у тётушки Марты я всегда старалась подольше погреться под горячим душем.

Добравшись до дивана, я укуталась мягким одеялом, а потом открыла глаза и увидела, что уже семь часов утра. А мне казалось, что я только что легла. Марта ещё не вернулась с работы, и я позавтракала одна, а потом разложила на диване новые платья и стала выбирать, в чём пойти в школу. Я как будто смотрела на себя со стороны и казалась себе чуть ли не принцессой: у меня такой роскошный гардероб! Засмотревшись на свои наряды, я чуть не опоздала. Пришлось схватить первое попавшееся платье и бежать, даже не повертевшись перед зеркалом.

Платье оказалось светло-коричневым, узким сверху и расширенным книзу. У Армины почти все платья были такими. Это и неудивительно: с такой фигурой, как у неё, этот фасон наверняка отлично смотрелся. Одноклассники, как и вчера, провожали меня взглядами. Сармат показал мне большой палец: мол, прекрасно выглядишь. На перемене он спросил:

– Как это тебе удалось? Почему ты уже второй день в платьях?

Я улыбнулась:

– Директора попросила. Он письмо в приют написал, и я сейчас у тётушки Марты живу.

Сармат присвистнул:

– Ну ты даёшь! У тебя вообще бывает, чтобы ты чего-то не добилась?

Я сделала вид, что сейчас стукну его кулаком в плечо:

– Скажешь тоже. Конечно, бывает. Давай лучше про экзамены поговорим. Готов сдавать?

– Почти.

– Хочешь, у меня позанимаемся? Марта не будет против.

С тех пор Сармат почти каждый день заходил ко мне в гости, если я не работала у Армины и брала вечерние смены на фабрике. За две недели нам нужно было получить итоговые оценки по восьми школьным предметам: написать четыре контрольные работы и четыре раза ответить устно. Это и были наши выпускные экзамены, после которых нас ожидало главное испытание: заключительное собеседование, которое официально называлось экзаменом на зрелость. А после него нам выдадут документ, который позволит поступать на курсы.