Болито вошел в кают-компанию, и, в отличие от прошлого раза, там было шумно от разговоров и, по-видимому, полно людей.

Паллисер встал и резко сказал: «Наш новый член, господа!»

Болито увидел, что Родс улыбается ему, и порадовался его дружелюбному лицу.

Он пожал руки и пробормотал что-то, надеясь, правильное. Штурман, Джулиус Гулливер, был именно таким, каким его описал Родс: неловким, почти скрытным. Джон Колпойс, лейтенант, командовавший морской пехотой корабля, залился алым, пожимая руку Болито, и протянул: «Очарован, мой дорогой».

Хирург был кругленьким и весёлым, словно взъерошенная сова, от него исходил густой аромат бренди и табака. Был и Сэмюэл Кодд, казначей, необычайно весёлый для своего ремесла, подумал Болито, и уж точно не тот, кого можно было бы написать. У него были очень крупные верхние зубы и крошечный скошенный подбородок, так что казалось, будто одна половина его лица успешно пожирает другую.

Колпойс сказал: «Надеюсь, ты умеешь играть в карты».

Роудс улыбнулся. «Дайте ему шанс». Болито он сказал: «Он снимет с вас последнюю рубашку, если вы ему это позволите».

Болито сел за стол рядом с хирургом. Тот водрузил ему на нос очки в золотой оправе. Они совершенно потерялись на фоне его красных щек.

Он сказал: «Свиной пирог. Верный знак, что мы скоро уедем отсюда. После этого, — он взглянул на казначея, — мы вернёмся к мясу из запасов Сэмюэля, большая часть которого, осмелюсь предположить, была забракована лет двадцать назад».

Стаканы звенели, и воздух наполнился паром и запахом еды.

Болито оглядел стол. Вот как выглядели офицеры кают-компании, когда их не видели подчиненные.

Роудс прошептал: «Что ты о нем думаешь?»

«Капитан?» — подумал Болито, пытаясь упорядочить свои воспоминания. «Я был впечатлён. Он такой, такой…»

Роудс поманил Поуда, чтобы тот принес кувшин с вином. «Уродливый?»

Болито улыбнулся. «Необычно. Немного пугающе».

Разговор прервал голос Паллисера. «Вы осмотрите корабль, когда поедите, Ричард. От трака до киля, от полубака до гакаборта. Что вам непонятно, спрашивайте меня. Познакомьтесь как можно со всеми младшими уорент-офицерами и выучите наизусть свой дивизионный список». Он прищурился, глядя на морпеха, но недостаточно быстро, чтобы Болито не заметил. «Уверен, он захочет убедиться, что его люди не уступают тем, кого он так умело привёл нам сегодня».

Болито опустил взгляд, когда перед ним поставили тарелку. От самой тарелки, окруженной горой еды, почти ничего не осталось.

Паллисер назвал его по имени и даже вскользь пошутил о волонтёрах. Так вот кто на самом деле стоял за чопорностью и цепочкой командования на верхней палубе.

Он поднял глаза и окинул взглядом сидящих за столом. «Будь у него возможность, он был бы счастлив среди них», – подумал он.

Роудс, набивая рот, сказал: «Я слышал, мы отплываем с приливом в понедельник. Вчера на борту был человек из офиса адмирала порта. Он обычно прав».

Болито пытался вспомнить, что сказал капитан. Верность. Отложи всё остальное до тех пор, пока не найдётся время, когда оно не сможет причинить вреда. Дюмареск почти повторил последние слова своей матери. Море — не место для неосторожных.

Наверху послышался топот ног, и Болито услышал, как в такт щебету вызова в лодку затаскивают еще больше тяжелых сеток с грузами.

Снова подальше от земли, от боли, от чувства утраты. Да, было бы хорошо уехать.

Согласно информации лейтенанта Родса, двадцативосьмипушечный корабль Его Британского Величества «Судьба» был готов сняться с якоря в следующий понедельник утром. Последние несколько дней пролетели для Болито так быстро, что ему показалось, будто в море жизнь спокойнее, чем в гавани. Паллисер заставлял его работать без перерыва. Первый лейтенант ничего не принимал за чистую монету и старательно расспрашивал Болито о его повседневной работе, о его мнении и предложениях по перестановке некоторых матросов на вахте и вахтенных. Как бы ни был он саркастичен, Паллисер столь же быстро находил применение идеям своего подчиненного.

Болито часто вспоминал слова Родса о первом лейтенанте. После того, как он сам принял командование. Он, безусловно, сделает всё возможное для корабля и его капитана и будет вдвойне быстр, чтобы пресечь любую некомпетентность, которая в конечном итоге может быть ему приписана.

И Болито изо всех сил старался узнать, с кем ему придётся иметь дело напрямую. В отличие от больших линейных кораблей, выживание фрегата зависело от его манёвренности, а не от толщины обшивки. Аналогично, его команда была разделена на дивизионы, которые могли работать с максимальной эффективностью на благо корабля.

Фок-мачта, со всем её запасом парусов, курсовых и марселей, брамселей и королевских парусов, с дополнительными фоковыми парусами, кливером и летучим кливером, позволяла быстро поворачивать, при необходимости, против ветра, или, приведя в порядок парус, пересекать уязвимую корму противника. На противоположном конце корабля рулевые и штурман использовали каждую мачту, каждый клочок паруса, чтобы направить судно на нужный курс с минимальными маневрами.

Болито отвечал за грот-мачту. Самая высокая на корабле, она тоже была оценена по достоинству, как и люди, которым вскоре предстояло взлететь по приказу, независимо от самочувствия и непогоды.

Ловкие марсовые матросы составляли сливки компании, в то время как на самой палубе, работая с брасами и фалами, а также управляя шпилями, находились сухопутные матросы, новобранцы или старые моряки, от которых больше нельзя было ожидать, что они будут сражаться с закаленной солью парусиной на высоте ста футов и более над корпусом.

Родс стоял на носовой мачте, а помощник капитана отвечал за бизань-мачту, которая, по общему мнению, была самой лёгкой на корабле с ограниченным парусным вооружением, где физическая сила была главным требованием. Для обслуживания бизани было достаточно кормовой гвардии, морской пехоты и нескольких матросов.

Болито обязательно встретился с боцманом, грозным мужчиной по имени Тимбрелл. Высокий, обветренный и покрытый шрамами, словно древний воин, он был королём среди матросов судна. Покинув берег, Тимбрелл работал под началом первого лейтенанта, устраняя повреждения, полученные штормом, ремонтируя рангоут и такелаж, следя за лакокрасочным покрытием, следя за тем, чтобы все швы были герметичны, и вообще присматривал за специалистами, которые выполняли все эти работы.

Плотник и его бригада, бондарь и парусный мастер, канатодел и все остальные.

Моряк до мозга костей, он был хорошим другом для нового офицера, но мог стать и злейшим врагом, если его спровоцировать.

Это утро понедельника началось рано, ещё до рассвета. Повар наспех приготовил еду, словно тоже понимал, что пора отправляться в путь.

Списки проверялись снова и снова: имена совпадали с голосами, лица – с тем, чтобы их назначали на должности, где им самое место. Для сухопутного жителя это выглядело бы как хаос: верёвки змеились по палубам, а люди, работая наверху верхом на больших реях, ослабляли паруса, закалённые за ночь неожиданным морозом.

Болито несколько раз видел, как капитан поднимался на палубу. Разговаривал с Паллисером или обсуждал что-то с Гулливером, капитаном. Если он и был встревожен, то ничем этого не показывал, а расхаживал по квартердеку уверенной походкой, словно думал о чём-то, кроме корабля.

Офицеры и уорент-офицеры переоделись в выцветшую морскую форму, так что только Болито и большинство молодых мичманов выглядели чужаками в своих новых шинелях и блестящих пуговицах.

Болито получил два письма от матери, оба из почты Фалмута. Он представил себе её такой, какой видел в последний раз. Такая хрупкая и такая прекрасная. Леди, которая так и не выросла, говорили некоторые местные жители. Шотландская девушка, пленившая капитана Джеймса Болито с первой встречи. Она была слишком хрупкой, чтобы нести бремя дома и поместья. Учитывая, что его старший брат Хью был где-то в море, вернувшись на свой фрегат после непродолжительного командования таможенным катером «Эвенджер» в Фалмуте, а отца ещё не было дома, бремя казалось вдвойне тяжёлым. Его взрослая сестра Фелисити уже покинула дом, чтобы выйти замуж за армейского офицера, а младшей в семье, Нэнси, следовало бы думать о собственном скором замужестве.

Болито перешел к трапу, где были сложены руки

гамаки, принесённые снизу. Бедная Нэнси, она будет тосковать по погибшему другу Болито больше всех, и ничто не сможет отвлечь её от мыслей о потере.

Кто-то стоял рядом с ним, и он обернулся, увидев хирурга, всматривающегося в берег. Время, которое он выкроил для разговора с тучным хирургом, было потрачено не зря. Ещё один странный член их компании. Судовые хирурги, по опыту Болито, были людьми самого низкого качества, в основном мясниками, и их кровавые работы ножом и пилой внушали морякам такой же страх, как и любой вражеский бортовой залп.

Но Генри Балкли был совершенно другим. Он жил в комфорте в Лондоне, в престижном районе, где его клиенты были богаты, но требовательны.

Балкли объяснял Болито во время тихой вахты: «Я возненавидел тиранию больных, эгоизм людей, которые довольны только своей болезнью. Я вышел в море, чтобы сбежать. Теперь я чиню и не трачу время на тех, кто слишком богат, чтобы знать своё тело. Я такой же специалист, как мистер Валланс, наш канонир, или плотник, и я разделяю их работу по-своему. Или бедняга Кодд, казначей, который переживает за каждую пройденную милю и сравнивает её со своими запасами сыра, солонины, свечей и грязной одежды».

Он довольно улыбнулся. «А мне доставляет удовольствие видеть другие земли. Я плавал с капитаном Дюмареском три года. Он, конечно же, никогда не болеет. Он бы этого не допустил!»

Болито сказал: «Странное чувство — вот так вот уходить. В неизвестном направлении, к месту высадки, о котором, возможно, знают только капитан и ещё двое-трое. Войны нет, но мы отплываем готовыми к бою».

Он увидел, как большой человек по имени Стокдейл выстраивается вместе с другими моряками вокруг ствола грот-мачты.

Хирург проследил за его взглядом и заметил: «Я слышал кое-что о том, что произошло на берегу. Вы его окончательно убедили. Боже мой, он выглядит как дуб. Я думаю, Литтл, должно быть, подставил ему подножку, чтобы выиграть деньги». Он бросил взгляд на профиль Болито. «Если только он не хотел пойти с вами? Чтобы сбежать от чего-то, как большинство из нас, а?»

Болито улыбнулся. Балкли и половины не знал. Стокдейл был назначен на бизань-мачту для парусных учений и на шканцы шестифунтовых орудий, когда корабль был готов к бою. Всё было оформлено письменно и подписано размашистой подписью Паллисера.

Но Стокдейлу каким-то образом удалось изменить ход событий. Он оказался в дивизионе Болито и должен был занять позицию на батарее двенадцатифунтовых пушек правого борта, находившейся под командованием Болито.

Шлюпка с силой оттолкнулась от берега, а все остальные уже были подняты на борт на своих ярусах еще до того, как первый петух успел прокричать.

Последняя связь с землёй. Последние письма и донесения Дюмареска для курьера. В конце концов, они окажутся на чьём-нибудь столе в Адмиралтействе. Записка будет передана Первому морскому лорду, возможно, будет сделана отметка на одной из больших карт. Небольшой корабль, отплывающий с запечатанным приказом. Ничего нового, просто времена изменились.

Паллисер направился к перилам квартердека, держа под мышкой рупор и мотая головой, словно хищная птица, высматривающая новую жертву.

Болито взглянул на грот-мачту и едва успел различить длинный красный вымпел на топе, когда тот резко взмыл в сторону кормы. Северо-западный ветер. Дюмареску нужен был как минимум он, чтобы оторваться от якорной стоянки. Даже в лучшие времена это было непросто, а после трёх месяцев без выхода в море достаточно было какому-нибудь забывчивому матросу или младшему офицеру передать неправильный приказ, и гордый выход мог за считанные минуты превратиться в хаос.

Паллисер крикнул: «Всем офицерам, пожалуйста, лечь на корму». Голос его звучал раздражённо, и он, очевидно, сознавал важность момента.

Болито присоединился к Родсу и Колпойсу на квартердеке, в то время как капитан и хирург слегка маячили на заднем плане, словно незваные гости.

Паллисер сказал: «Мы поднимемся через полчаса. Займите свои места и следите за каждым матросом. Передайте помощникам боцмана, чтобы они взяли на заметку всех, кто уклоняется от работы, и записали имя каждого симулянта для наказания». Он с любопытством взглянул на Болито. «Я приставил этого Стокдейла к вам. Не знаю, почему, но, похоже, он считал, что это его место. У вас, должно быть, есть какой-то особый дар, мистер Болито, хотя, хоть убей, я его не вижу!»

Они прикоснулись к шляпам и разошлись по своим местам.

Им вслед из рупорной трубы донесся глухой и настойчивый голос Паллисера.

«Мистер Тимбрелл! Ещё десять рук на кабестан! Где этот чёртов труженик?»

Труба повернулась, словно кучерский мушкетон. «Чёрт возьми, мистер Родс, я хочу, чтобы якорь был готов сегодня утром, а не на следующей неделе!»

Дзынь-дзынь-дзынь – собачки кабестана неохотно двигались, когда матросы бросались на перекладины. С фалов и другого бегучего такелажа были сняты хлысты и найты, и пока офицеры и мичманы располагались вдоль палубы, словно бело-голубые островки среди движущегося потока моряков, корабль словно ожил, словно тоже ощущал время.

Болито бросил взгляд на землю. Солнца больше не было, и по воде начал накрапывать мелкий дождь, касаясь корабля и заставляя ожидающих дрожать и топтать босыми ногами.

Литтл яростно шепчется с двумя новыми моряками, размахивая большими руками, словно лопатами, и доказывает что-то. Он увидел Болито и вздохнул.

«Боже мой, сэр, они словно деревянные бруски!»

Болито наблюдал за двумя своими гардемаринами и размышлял, как преодолеть барьер, возникший при его появлении на палубе. Накануне он лишь коротко переговорил с ними. «Судьба» была первым кораблём для них обоих, как и для всех, кроме двоих «юных джентльменов». Питер Мерретт был таким маленьким, что, казалось, не мог найти себе места среди натянутых канатов и задыхающихся, толкающихся матросов. Ему было двенадцать лет, он был сыном известного адвоката из Эксетера, который, в свою очередь, был братом адмирала. Грозное сочетание. Много позже, если он выживет, маленький Мерретт мог бы использовать это влияние в своих интересах, в ущерб другим. Но сейчас, дрожащий и немало напуганный, он выглядел воплощением несчастья. Другим был Иэн Джури, четырнадцатилетний юноша из Веймута. Отец Джури был выдающимся морским офицером, но погиб в кораблекрушении, когда Иэн был ещё ребёнком. Родственникам погибшего капитана флот, должно быть, показался очевидным местом службы для Джури. К тому же, это избавило бы их от множества хлопот.