Вернувшись с тарелкой свежего мяса и кувшином мадеры, Поуд обнаружил лейтенанта крепко спящим. Ноги его были вытянуты наружу, штаны и чулки порваны и, по всей видимости, запятнаны кровью. Волосы прилипли ко лбу, а на руке, которой он сжимал вешалку в начале дня, красовался синяк.

Поуд подумал, что во сне третий лейтенант выглядит ещё моложе. Молодой и в эти редкие минуты покоя — беззащитный.

Болито медленно ходил взад и вперёд по квартердеку, не прилагая сознательных усилий, избегая обломанных концов и бизань-бите. Солнце закатилось, и прошёл целый день с тех пор, как они расстались с потрёпанным «Росарио», оставив его далеко за кормой. Судно выглядело жалким и изуродованным, как калека, с его грубым временным такелажем и таким редким набором парусов, что ему потребовалось бы несколько дней, чтобы добраться до порта.

Болито взглянул на кормовой люк и увидел, как свет фонарей отражается на рубке над ним. Он попытался представить себе столовую, где она сидит, и капитан делит стол с двумя гостями. Что бы она сейчас почувствовала? Интересно, много ли она знала с самого начала?

Болито видел её лишь мельком, когда её привели с гауптвахты вместе с мужем и небольшой горой багажа. Она заметила, как он наблюдает за ней с трапа, и хотела было поднять руку в перчатке, но её жест превратился в нечто меньшее, чем пожатие плеч. Знак покорности, даже отчаяния.

Он посмотрел на раскреплённые реи, на марсели, становившиеся всё темнее на фоне бледных перистых облаков, не покидавших их почти весь день. Они шли на северо-северо-восток, держась на значительном расстоянии от берега, чтобы избежать любопытных взглядов или потенциальных преследователей.

Вахтенные на палубе совершали обычные обходы, проверяя состояние реев и натяжение бегучего и стоячего такелажа. Снизу доносились жалобные скрипки шерифа и изредка доносился гул голосов матросов, ожидавших ужина.

Болито остановился в своих беспокойных шагах и ухватился за сети, чтобы удержать равновесие, несмотря на размеренную качку и нырки корабля. Море по левому борту уже значительно потемнело, волны, скрываясь в полутени, медленно приближались к их корме, поднимая корму «Судьбы» и затем бесконечно перекатываясь под её килем.

Он посмотрел вдоль верхней палубы на равномерно расположенные орудия, надёжно пришвартованные за запечатанными портами, сквозь чёрные ванты и прочий такелаж к бледному плечу носовой фигуры. Он содрогнулся, представив, что это Аврора тянется к нему, а не к горизонту.

Где-то раздался смех, и он услышал, как мичман Лавлейс отчитывает одного из вахтенных, который, вероятно, годился ему в отцы. Болито подумал, что с его высоким голосом это звучало ещё смешнее. Паллисер поручил Лавлейсу дополнительные обязанности за то, что тот шалил во время собачьей вахты, когда ему следовало бы думать о своих навигационных проблемах.

Болито вспоминал свои ранние попытки учиться, не засыпать и усваивать с трудом полученные уроки, преподанные его учителем. Всё это казалось таким далеким. Темнота вонючего мундштука и мичманской каюты, попытки прочесть цифры и расчёты при мерцающем свете фары, вмонтированной в старую устричную раковину.

И всё же времени совсем не было. Он смотрел на вибрирующий холст и поражался тому, как мало времени потребовалось, чтобы сделать такой большой шаг. Когда-то он почти застыл от страха при мысли о том, что его оставят одного нести вахту. Теперь же он чувствовал себя достаточно уверенно, но знал, что если придёт время, он должен будет позвонить капитану. Но никому другому. Он больше не мог обратиться за помощью или советом к своему лейтенанту или какому-нибудь доблестному помощнику капитана. Эти дни прошли, если только он не совершит какую-нибудь ужасную ошибку, которая лишит его всего, чего он достиг.

Болито обнаружил, что пристальнее анализирует свои чувства. Он боялся, когда думал, что потонет, запертый под палубой «Элоизы». Возможно, он никогда ещё не был так близок к ужасу. И всё же он уже много раз участвовал в боевых действиях, даже двенадцатилетним мичманом на своём первом корабле он стиснул зубы, слушая гром мощного бортового залпа старого мэнского корабля.

Лежа в своей койке, за хлипкой дверью-сеткой, закрытой от остального мира, он размышлял об этом, гадая, как его товарищи видят и судят о нем.

Казалось, они ни о чём не беспокоились, кроме как в этот момент. Колпойс, скучающий и презрительный, Паллисер, несокрушимый и неусыпно следящий за судном. Родс казался достаточно беззаботным, так что, возможно, его собственные испытания на «Элоизе», а затем и на бриге произвели на него более глубокое впечатление, чем он думал.

Он убил или ранил нескольких человек и наблюдал, как другие с явным удовольствием рубят своих врагов. Но к этому, конечно же, невозможно привыкнуть? К запаху чужого дыхания, к ощущению тепла его тела, когда он пытался сломить твою защиту. Его триумф, когда он думал, что ты падаешь, его ужас, когда ты вонзал клинок в мышцы и кости.

Один из двух рулевых сказал: «Спокойно, сэр. Нор-северо-восток».

Он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть коренастую тень капитана, выходящую из трапа.

Дюмареск был человеком крепкого телосложения, но обладал скрытностью кошки.

«Все тихо, мистер Болито?»

«Да, сэр», — он учуял запах бренди и догадался, что капитан только что закончил обедать.

«Путь ещё долгий». Дюмареск наклонился на каблуках, разглядывая паруса и первые слабые звёзды. Он сменил тему и спросил: «Ты оправился после своей маленькой битвы?»

Болито почувствовал себя раздетым догола. Казалось, Дюмареск читал его мысли.

«Я так думаю, сэр».

Дюмареск не отставал: «Ты испугался?»

«Часть времени», — он кивнул, вспомнив тяжесть на своей спине, рев воды на палубе под тем местом, где он оказался в ловушке.

«Хороший знак», — кивнул Дюмареск. «Никогда не становись слишком твёрдым. Как дешёвая сталь, ты сломаешься, если захлебнёшься».

Болито осторожно спросил: «Мы будем везти пассажиров всю дорогу, сэр?»

«По крайней мере, до Сент-Кристофера. Там я намерен заручиться поддержкой губернатора и передать весть нашему старшему офицеру там или на Антигуа».

«Сокровище, сэр. Есть ли ещё шанс его вернуть?»

«Отчасти. Но, подозреваю, мы можем распознать его совсем в иной форме, чем изначально предполагалось. В воздухе витает запах мятежа. Он разрастается и тлеет с конца войны. Рано или поздно наши старые враги снова нанесут нам удар». Он повернулся и уставился на Болито, словно пытаясь принять решение. «Я читал о недавнем успехе вашего брата, когда был в Плимуте. Против другого представителя породы Гаррика, кажется? Он поймал и уничтожил человека, бежавшего в Америку, человека некогда уважаемого, но оказавшегося таким же мерзким, как любой обычный преступник».

Болито тихо ответил: «Да, сэр. Я был там с ним».

«В самом деле?» — усмехнулся Дюмареск. «В „Газетт“ об этом не упоминалось. Возможно, ваш брат хотел присвоить себе всю славу?»

Он отвернулся прежде, чем Болито успел спросить о связи, если таковая существовала, между рывком через Ла-Манш всего несколько месяцев назад и таинственным сэром Пирсом Гарриком.

Но Дюмареск сказал: «Я собираюсь сыграть в карты с мистером Эгмонтом. Хирург согласился стать его партнёром, а мой доблестный морской пехотинец будет моим». Он хрипло рассмеялся. «Мы могли бы опустошить одну из копилок Эгмонта, прежде чем бросим якорь у Бастера!»

Болито вздохнул и медленно пошёл к поручню квартердека. Через полчаса сменится вахта. Перекинулся парой слов с Роудсом, а затем спустился в кают-компанию.

Он услышал, как Йемс, вахтенный помощник капитана, пробормотал с необычной вежливостью: «Добрый вечер, дамы».

Болито резко обернулся, и его сердце тут же забилось, когда он увидел, как она осторожно идет по краю квартердека, обнимая за руку свою горничную.

Он видел, что она колеблется, и не мог решить, что делать дальше.

«Позвольте мне вам помочь».

Болито пересёк палубу и взял её протянутую руку. Сквозь перчатку он ощутил тепло её пальцев, тонкость её запястья.

«Подойдите к наветренной стороне, мэм. Там меньше брызг и гораздо лучше обзор».

Она не сопротивлялась, когда он повёл её по наклонной палубе на противоположную сторону. Затем он достал платок и быстро обвязал им сетку гамака.

Он объяснил как можно спокойнее, что это сделано для защиты ее перчатки от смолы и других судовых веществ.

Она прижалась к сетке и смотрела на тёмную воду. Болито чувствовал аромат её духов и одновременно ощущал её близость.

Затем она сказала: «Долговато до острова Святого Христофора, не правда ли?» Она повернулась, чтобы посмотреть на него, но глаза ее были в тени.

«По словам мистера Гулливера, это займёт больше двух недель, мэм. Это целых три тысячи миль».

Он видел в темноте ее белые зубы, но не знал, выражает ли она тревогу или нетерпение.

«Добрых три тысячи миль, лейтенант?» — Она кивнула. — «Понимаю».

Через открытый световой люк Болито услышал глубокий смех Дюмареска и ответ Колпойса. Без сомнения, он сдавал карты.

Она тоже услышала это и быстро сказала своей служанке: «Ты можешь уйти. Ты сегодня много работала».

Она наблюдала, как девушка тянется к трапу, и добавила: «Она всю жизнь прожила на твёрдой, сухой земле. Этот корабль, должно быть, для неё незнаком».

Болито спросил: «Что ты будешь делать? Ты будешь в безопасности после всего, что случилось?»

Она наклонила голову, и Дюмареск снова рассмеялся. «Это будет зависеть от него». Она посмотрела мимо Болито, её глаза блестели, как брызги воды, и спросила: «Это так важно для тебя?»

Болито сказал: «Ты же знаешь. Мне это ужасно небезразлично».

«Правда?» Она протянула руку и схватила его за руку свободной. «Ты добрый мальчик». Она почувствовала, как он напрягся, и мягко добавила: «Прошу прощения. Ты настоящий мужчина, раз сделал то, что сделал тогда, когда я думала, что меня убьют».

Болито улыбнулся. «Это мне нужно извиниться. Я хочу, чтобы ты меня полюбил настолько, чтобы я вёл себя как дурак».

Она повернулась и подошла поближе, чтобы посмотреть на него. «Ты серьёзно. Я это вижу, как минимум».

«Если бы ты только могла остаться в Рио», — Болито искал в голове какое-нибудь решение, которое могло бы помочь. «Твоему мужу не следовало рисковать твоей жизнью».

Она покачала головой, и движение ее волос пронзило сердце Болито, словно кинжал.

«Он был добр ко мне. Без него я бы давно пропала. Я была чужой в Рио. Во мне течёт испанская кровь. Когда мои родители умерли, меня должен был купить в жёны португальский торговец».

Она вздрогнула. «Мне было всего тринадцать. Он был как жирная свинья!»

Болито почувствовал себя преданным. «Разве не любовь заставила тебя выйти замуж за своего мужа?»

«Любовь?» Она покачала головой. «Я не нахожу мужчин привлекательными, знаешь ли. Поэтому я была довольна тем, как он меня устроил. Думаю, как и многие его прекрасные вещи, он видит во мне украшение». Она распахнула шаль, которую взяла с собой на палубу. «Как эта птица, да?»

Болито увидела ту же самую двухголовую птицу с рубиновыми перьями на хвосте, которую она носила в своем доме в Рио.

Он горячо произнес: «Я люблю тебя!»

Она попыталась рассмеяться, но не вышло. Она сказала: «Подозреваю, ты знаешь о любви ещё меньше, чем я». Она подняла руку и коснулась его лица. «Но ты говорил серьёзно. Прости, если я тебя обидела».

Болито схватил её руку и крепко прижал к своей щеке. Она не смеялась и не высмеивала его неуклюжие ухаживания.

Он сказал: «Скоро тебя оставят в покое».

Она вздохнула. «И тогда ты примчишься, как рыцарь на своём коне, чтобы спасти меня, да? Я мечтала о таких вещах в детстве. Теперь я думаю как женщина».

Она притянула его руку к своей коже, так что тепло драгоценной птицы на его пальцах стало словно частью ее самой.

«Ты чувствуешь это?» Она пристально смотрела на него.

Он чувствовал, как учащенное биение ее сердца нарастает, сливаясь с его собственным, когда он касался гладкой кожи и упругого изгиба ее груди.

«Это не детское желание». Она попыталась отстраниться, но, когда он обнял её, сказала: «Какой в этом смысл? Мы не одни, чтобы поступать, как нам вздумается. Если мой муж подумает, что я его предаю, он откажется помогать вашему капитану». Она приложила руку к его губам. «Послушай меня! Дорогой Ричард, разве ты не понимаешь, что это значит? Моего мужа бросят в какую-нибудь английскую тюрьму в ожидании суда и смерти. Меня, как его жену, тоже могут схватить или оставить без средств к существованию в ожидании другого португальского торговца, или ещё чего похуже». Она подождала, пока он отпустит её, а затем прошептала: «Но не думай, что я не хотела бы или не могла бы любить тебя».

По палубе разносились голоса, и Болито услышал, как помощник боцмана выкрикивал имена, пока вахтенные шли на корму, чтобы сменить своих людей.

За эти несколько секунд Болито понял, что всей душой ненавидит боцманпома.

Он воскликнул: «Я должен увидеть тебя снова».

Она уже направлялась на противоположную сторону, ее стройный силуэт был подобен призраку на фоне темной воды.

«Три тысячи миль, вы сказали, лейтенант? Это такой долгий путь. Каждый день будет пыткой». Она помедлила и оглянулась на него. «Для нас обоих».

Родс прогрохотал по трапу и отступил в сторону, пропуская её. Он кивнул Болито и заметил: «В самом деле, красавица». Казалось, он почувствовал настроение Болито и был готов отнестись к нему враждебно, если он снова упомянет о ней.

Он добавил: «Это было неуклюже с моей стороны. И глупо».

Болито оттащил его в сторону, не обращая внимания на вахту, собравшуюся за поручнем шканцов.

«Я в аду, Стивен! Я никому не могу об этом рассказать. Это сводит меня с ума».

Роудс был глубоко тронут искренностью Болито и тем фактом, что он поделился с ним своей тайной.

Он сказал: «Мы что-нибудь придумаем». Это прозвучало настолько неубедительно перед лицом отчаяния его друга, что он добавил: «Многое может случиться, прежде чем мы увидим церковь Святого Христофора».