Капитанский клерк был бледным, серьёзным человеком, которого на берегу или в более подходящей обстановке можно было принять за священника. Его каюта находилась рядом с кают-компанией и складами морской пехоты, «казармами», как они их называли, и среди прочих корабельных шумов они слышали грохот оружия и военной техники, а также топот тяжёлых сапог.

Помощник капитана, Колчестер, казалось, не обращал внимания ни на что, кроме своей работы и положения, которое выделяло его из окружающего его многолюдного мира.

Он подождал, пока два гардемарина усядутся на скамью, наполовину заваленную документами, аккуратно перевязанными голубой лентой. Казалось, царил хаос, но Болито чувствовал, что Колчестер сразу же заметит, если хоть один предмет окажется не на месте.

Он смотрел на них с выражением, которое могло означать терпение или скуку.

«Сегодня в состав Совета входят три капитана, а не один капитан и два младших офицера, как это принято сейчас», — он откашлялся, и этот звук в заваленной бумагами каюте напоминал выстрел.

Три капитана. Танцор рассказал ему, чего ожидать, предупредил его этим утром, пока они пытались одеться и подготовиться к предстоящему, среди шума и суматохи в мичманской каюте. Ситуация казалась хуже обычного, и пространство в столовой ещё больше сузилось из-за припасов и постельных принадлежностей из соседнего лазарета.

Откуда Дэнсер узнал о членах Совета?

Казалось, его это не беспокоило, но таков уж был Танцор. Его путь, его щит. Неудивительно, что он заслужил определённое уважение даже от некоторых крутых парней из компании Горгона .

И от сестры Болито, Нэнси, за то короткое время, что Дэнсер жил в доме в Фалмуте. Ей было всего шестнадцать, и Болито было трудно принять её как женщину. Она больше привыкла к молодёжи вокруг Фалмута, фермерским сыновьям и неопытным юнцам, составлявшим большую часть офицеров в гарнизонах Пенденниса и Труро. Но это было не просто его воображение. Казалось, они с Дэнсером были частью друг друга.

Три капитана . Не было смысла гадать, почему. Внезапное чувство безотлагательности? Маловероятно. Слишком много офицеров оказались в тупике, без перспектив повышения. Только война увеличила спрос и расчистила путь в списке ВМС.

Или, возможно, это была идея адмирала…

Он взглянул на Дэнсера, который, казалось, ничего не замечал.

Колчестер сказал: «Вы будете ждать здесь, пока вас не позовут». Он медленно поднялся на ноги, его гладкие волосы коснулись потолочных балок. «Будьте терпеливы, джентльмены. Всегда стреляйте по подъёму…»

Танцор смотрел ему вслед и сказал: «Если я переживу сегодняшний день, Дик, я всегда буду обязан тебе!»

Значит, он не так уверен. Болито отвернулся, слова застряли у него в голове. Он-то думал, что всё наоборот.

2

Не конкурс

Ожидание было самым худшим, тяжелее, чем кто-либо из них мог себе представить. И здесь они были отрезаны от жизни, пока огромный корабль пульсировал и гудел над ними и вокруг них. Каюта клерка состояла лишь из ширм, отделявших её от кают и складов морской пехоты, и была лишена иллюминаторов; единственный свет исходил от вентиляционных отверстий над дверью и двух маленьких фонарей. Как Колчестер справлялся со своими письмами и документами, оставалось загадкой.

Было уже полдень, и, если не считать короткого визита молодого гардемарина, который торчал наполовину внутри, наполовину снаружи сетчатой двери, пока матрос принёс тарелку с печеньем и кувшин вина, они никого не видели. Гардемарин, которому, по мнению Болито, было лет двенадцать, казался настолько напуганным, что не мог говорить, словно ему приказали не доверять никому и не разговаривать с теми, кто ждал заседания Совета.

Такой молодой. Наверное, я был таким же в «Мэнксмене». Это был его первый корабль.

Даже сейчас «Посейдон» пробуждал эти воспоминания. Постоянное движение, словно в маленьком городке. Стук каблуков, глухой стук босых ног и тяжёлый топот сапог. Он склонил голову набок. Морпехи, должно быть, покинули свои «казармы», чтобы провести учения на верхней палубе или какую-то особую церемонию. В конце концов, это был флагман.

Танцор снова был на ногах, его лицо почти прижималось к двери.

«Я начинаю думать, что мой отец был прав, Дик. Мне следовало последовать его совету и остаться на суше!»

Они слышали грохот орудийных грузовиков: одну из двенадцатифунтовых пушек верхней палубы перетаскивали. Для обучения нового экипажа или для обслуживания. По крайней мере, они хоть что-то делали .

Танцор вздохнул и снова сел. «Я как раз думал о твоей сестре». Он провёл пальцами по своим светлым волосам – привычка, которую Болито уже знал и понимал. Он принимал решение. «Было так приятно с ней познакомиться. Нэнси… Я мог бы говорить с ней целую вечность. Я всё думал…»

Они оба обернулись, когда дверь со щелчком открылась. На этот раз это был другой моряк, но тот же мичман, маячивший поодаль. Белые пятна на его форме были очень чистыми и яркими в фильтрованном солнечном свете, проникавшем через решетку над его головой.

«Пришел за этой штукой, сэр». Матрос собрал тарелки и кувшин с вином, который был пуст, хотя ни один из них не мог вспомнить, пил ли он его содержимое.

Он полуобернулся, когда мичман за дверью ответил кому-то, проходившему мимо. Друзья или дело долга – неясно. Но это было как сигнал.

Он быстро взглянул на Танцора, затем наклонился к Болито.

«Я служил с капитаном Джеймсом Болито, сэр. На старом «Данбаре» , если быть точным». Он снова бросил взгляд на дверь, но голоса всё ещё доносились. Он тихо добавил: «Он был добр ко мне. Я же говорил, что никогда не забуду…»

Болито ждал, боясь перебить. Этот человек служил под началом его отца. « Данбар» был первым судном, которым командовал Джеймс Болито. Задолго до его собственного рождения, но оно было ему так же знакомо, как семейные портреты. Моряк не собирался просить ни о каких одолжениях. Он хотел отплатить ему той же монетой. И он боялся даже сейчас.

«Мой отец, да». Он знал, что Танцор слушает, но держится на расстоянии, возможно, с неодобрением.

— Капитан Гревилл. — Он наклонился ближе, и Болито ощутил тяжелый запах рома. — Он повелевает Одином . — Он протянул руку, словно хотел коснуться его руки, но так же быстро отдернулся, возможно, сожалея о том, что начал.

Молодой мичман крикнул: «Завтра в полдень, Джон. Я не забуду!»

Болито тихо сказал: «Расскажи мне. Можешь быть спокоен».

Корабль под названием «Один» был семидесятичетырехтонным, как и «Горгона» , и входил в ту же эскадру, и это было все, что он знал, кроме того, что это было важно для этого моряка, который когда-то служил его отцу.

Тарелки и кувшин стукнулись друг о друга, и мужчина выпалил: «Гревиль плох, от и до». Он кивнул, чтобы подчеркнуть свои слова. « От и до! »

Дверь слегка приоткрылась, и молодой голос проговорил: «Пойдем, Веббер, не трать на это целый день!»

Дверь закрылась, и они снова остались одни. Возможно, он был призраком.

Болито развёл руками. «Может быть, я был неправ, позволив ему так говорить. Потому что он знал моего отца, наверное. Но остальное…»

Танцор сделал предостерегающий жест.

«Ему пришлось немало потрудиться, чтобы приехать сюда. Он боялся. Больше, чем просто боялся». Казалось, он прислушивался. «Одно я знаю точно. Капитан Гревилл – член Совета, здесь и сейчас». Он пристально посмотрел на Болито, его глаза были очень синими, как небо, с которого начался день. «Так что будь осторожен, мой друг».

Дверь распахнулась.

«Следуйте за мной, если вам угодно».

Болито вышел из каюты, пытаясь вспомнить, что именно сказал неизвестный моряк.

Но вместо этого он продолжал слышать голос отца, видеть его. Это была их самая тесная связь за долгое-долгое время.

Молодой мичман бодро бежал впереди, словно опасаясь, что они попытаются нарушить молчание, которое он хранил. Возможно, на флагмане была принята политика, предотвращающая любые контакты с кандидатами, которые могли бы подготовить их или предостеречь от того, что их ждёт. Они действительно не видели здесь других «юных джентльменов», прибывших на ту же встречу.

Поднялись по ещё одной лестнице и прошли мимо одной из длинных кают-компаний. Вычищенные столы и скамьи между каждой парой орудий: дом для людей, которые работали и сражались на корабле, и орудия всегда были здесь с того момента, как труба позвала их привязать и убрать гамаки, до заката и спуска труб. Постоянное напоминание о том, что это не безопасное жилище, а военный корабль.

Танцор шёл совсем рядом, и Болито подумал, помнит ли он эти места так же остро после стольких месяцев. Как и на его собственном первом корабле, шум и запахи, люди постоянно находились в тесном контакте, готовили или несвежую еду, влажная одежда, всё было влажным. Большинство матросов работали, но между палубами всё ещё было полно фигур, и он видел взгляды здесь и там, случайные или незаинтересованные; трудно было различить в темноте. Орудийные порты по обе стороны от балки были запечатаны — мудрая мера предосторожности против январской прохлады и резкого воздуха со стороны Звука; как и на «Горгоне» , только камбузные топки давали хоть какое-то тепло, и они должны были быть как можно слабее, чтобы избежать напрасного расхода топлива. Эконом позаботится об этом.

И снова подъём на впечатляющие просторы квартердека, где день казался поразительно ясным и светлым. Болито смотрел на возвышающуюся бизань-мачту и рангоут, свёрнутые паруса и флаг, который он видел с катера этим утром, всё ещё развевающийся и развевающийся за кормой. Около семи часов назад, а это испытание ещё даже не началось. Они достаточно часто говорили об этом, их предупреждали, чего ожидать, даже если они пройдут отбор сегодня. Успех и получение желанного офицерского звания часто были двумя совершенно разными вещами. Знамение времени: повышение по службе доступно лишь счастливчикам, а тучи войны ещё неведомы тем, кто был с ними по возрасту и службе.

Высокий лейтенант стоял у сеток гамака, подзорная труба была направлена на берег, а боцман-помощник ждал неподалёку. Если не считать двух матросов, полирующих арматуру вокруг компасного блока и большого двойного штурвала у трапов на корме, палуба была пустынна. После замкнутого мира внизу она казалась почти священным местом.

Болито посмотрел на землю. Холмы были окаймлены медью. Трудно было поверить, что скоро стемнеет. Возможно, экзамен отложили. Отменили.

«Итак. Последние два». Лейтенант пошевелился, и в его голосе слышалось нетерпение. «Вы знаете, что делать». Он едва удостоил их взглядом. «Идите к нам». Он уже направлялся к перилам квартердека, поправляя на ходу сюртук.

Болито разглядывал свежую позолоченную краску, начищенные решётки, идеально отшлифованные лини и фалы. Пустая кают-компания морской пехоты, плеск вёсел у борта – несомненно, у богато украшенного входного иллюминатора. Адмирал собирался сойти на берег или посетить другой линейный корабль под своим командованием.

Их юный проводник ускорил шаг, пройдя мимо штурвала, и Болито увидел, как двое матросов упаковывают чистящие принадлежности. В другом люке, где палуба была покрыта чёрно-белой клетчатой парусиной, он увидел, что ручные канаты аккуратно промазаны трубчатой глиной, а морской часовой, или, по крайней мере, нижняя часть его тела, неподвижно стоял у сетчатых дверей большой дневной и обеденной каюты. Адмиральской каюты.

«Подождите!» Перед ними возвышался еще один экран, свежеокрашенный, словно белое стекло в свете с квартердека, похожий на тот, что находился прямо под ними.

Дэнсер толкнул его локтем.

«Адмирал вышел на охоту. А я-то думал, что всё это ради нас !»

Он даже улыбался.

Слуга провёл их в вестибюль, отделённый от главной каюты дополнительными экранами, которые можно было поднять и прикрепить к подволоку, если корабль был готов к бою. На палубе стояли два или три удобных кресла, которые делили пространство с одним из двенадцатифунтовых орудий кормовой батареи.

Слуга строго осмотрел их и указал на скамейку возле закрытого иллюминатора.

«Когда вас позовут». У него было застывшее, усталое лицо человека, который всё уже повидал. Их проводник-мичман исчез.

Они сидели рядом. Здесь, в самой высокой части корабля, было почти беззвучно. Почти прямо над ними находился световой люк, и Болито видел бизань-ванты и часть рангоута, за которыми светилось небо. После всего этого времени, почти шести лет службы на флоте, он всё ещё не чувствовал высоты. Даже сейчас, когда паруса трещали и тряслись, а труба пронзительно кричала: « Все руки вверх!», ему приходилось заставлять себя отвечать.

«Когда мы вернёмся в Горгон , Дик…» — Дэнсер смотрел на сетчатую дверь. — «У меня есть кое-что припрятанное для этого случая».

Теперь нервничаешь, не уверен? Дело было гораздо глубже. Он легкомысленно сказал: «С тобой всё будет хорошо, Мартин. Под всеми парусами , помнишь?»

Танцор сказал странным голосом: «Ты никогда не узнаешь», но улыбка вернулась. «Благослови тебя Бог!»

«Господин Мичман Танцор?»

Они оба бессознательно вскочили на ноги, а слуга держал сетчатую дверь полуоткрытой, как будто охранял ее.

Не было времени на слова; возможно, и говорить было нечего. Они соприкоснулись руками, словно два друга, проходящие по улице, и Болито остался один.

Ему хотелось сесть, собраться с мыслями, возможно, в одном из тех удобных кресел, в знак неповиновения. Вместо этого он стоял прямо под световым люком, смотрел на бизань-ванты и пустое небо и очень медленно, дюйм за дюймом, заставлял свой разум и тело расслабиться, смириться с этим моментом. Они даже шутили по этому поводу. Иногда он смотрел на лейтенантов и думал, не испытывали ли они когда-нибудь угрызений совести, а в некоторых случаях – как они прошли. И снова в памяти всплывали лицо и слова матроса. Ему следовало бы остановить его здесь и сейчас. Им всем достаточно часто говорили никогда не слушать сплетни и не потворствовать им. В переполненном мире военного корабля это могло закончиться прямой конфронтацией, неподчинением или чем-то похуже.