Приор Джеффри приказал отнести три свёртка в церковь, отбив отчаянные попытки одной из матерей развернуть их. Он послал в замок, предупредив шерифа о возможном новом нападении и поручив управляющему шерифа, как коронеру, немедленно осмотреть останки и назначить публичное расследование. Он установил спокойствие, хотя оно и гремело от скрытого гнева.

Теперь же, полный уверенности, его голос превратил крики матери в тихие рыдания, когда он читал заверение, что смерть будет поглощена победой. «Не все мы уснем, но все изменимся в один миг, во мгновение ока, при последней трубе».

Аромат колокольчиков, доносившийся из открытых дверей, и щедрый ладан, исходивший изнутри, почти перебивали смрад разложения.

Чистое пение канонов почти заглушало жужжание пойманных мух, доносившееся из-под фиолетовых накидок.

Слова Святого Павла немного смягчили скорбь настоятеля, когда он представил себе души детей, резвящихся на Божьих лугах, но не гнев, что они попали туда раньше времени. Двоих детей он не знал, но один из мальчиков был Гарольдом, сыном торговца угрями, учеником школы Святого Августина. Шестилетний и смышленый мальчик, учивший грамоту раз в неделю. Его можно было узнать по рыжим волосам. К тому же, настоящий маленький саксонец – прошлой осенью он воровал яблоки в монастырском саду.

А я ему задницу подзагарила, предыдущая мысль.

Из тени задней колонны Аделия наблюдала, как на лицах катафалков проступает утешение. Близость монастыря и города была ей непривычна: в Салерно монахи, даже те, кто выходил в мир для исполнения своих обязанностей, держались на расстоянии от мирян.

«Но мы не монахи, — сказал ей приор Джеффри, — мы каноники». Казалось, это было небольшое различие: оба жили в общине, оба дали обет безбрачия, оба служили христианскому Богу, но здесь, в Кембридже, это различие имело значение. Когда церковный колокол возвестил о том, что дети найдены, люди со всего города сбежались обниматься и получать сочувственные объятия.

«Наш устав менее строг, чем у бенедиктинцев или цистерцианцев, — объяснял приор, — меньше времени уделяется молитвам и пению в хоре, больше — образованию, помощи бедным и больным, исповеди и общей приходской работе». Он попытался улыбнуться. «Вы одобрите, мой дорогой доктор. Умеренность во всём».

Теперь она наблюдала, как он спустился из хора после отпуста и вышел с родителями на солнечный свет, обещая лично провести похороны и «разоблачить дьявола, который это сделал».

«Мы знаем, кто это сделал, приор», — сказал один из отцов. Согласие разнеслось эхом, словно собачье рычание.

«Это не могут быть евреи, сын мой. Они всё ещё в замке».

«Они каким-то образом выбираются».

Тела, все еще укрытые фиолетовыми покрывалами, были с почтением вынесены на носилках через боковую дверь в сопровождении управляющего шерифом, на котором была шляпа коронера.

Церковь опустела. Саймон и Мансур благоразумно не стали приходить. Еврей и сарацин среди этих священных камней? В такое время?

С сумкой из козьей шкуры у ног Аделия ждала в тени одного из отсеков рядом с гробницей Павла, приора-каноника церкви Святого Августина в Барнуэлле, отошедшего к Господу в год 1151 от Рождества Христова. Она готовилась к тому, что должно было произойти.

Она ещё никогда не уклонялась от вскрытия; и на этот раз она не уклонится. Именно поэтому она здесь. Гордин сказал: «Я отправляю тебя с Симоном Неаполитанским на это задание не только потому, что ты единственный врач, знаток мёртвых, говорящий по-английски, но и потому, что ты лучший».

«Я знаю», — сказала она, — «но я не хочу идти».

Ей пришлось это сделать. Так приказал король Сицилии.

В прохладном каменном зале, который Медицинская школа Салерно отвела для вскрытий, у неё всегда было необходимое оборудование и Мансур, готовый помочь, полагаясь на своего приёмного отца, заведующего отделением, который передавал свои открытия властям. Ведь, хотя Аделия умела читать смерть лучше, чем её приёмный отец, лучше, чем кто-либо другой, приходилось поддерживать миф о том, что исследование тел, присланных синьорией, – это прерогатива доктора Гершома бин Агилара. Даже в Салерно, где женщинам-врачам разрешалось практиковать, вскрытия, помогавшие покойным объяснить, как они умерли – и, очень часто, от чьих рук – вызывали отвращение со стороны Церкви.

До сих пор наука отражала религию; другие врачи знали о пользе трудов Аделии, и это было секретом для светских властей. Но если бы была подана официальная жалоба Папе, ей бы запретили посещать морг, а возможно, и саму медицинскую школу. Поэтому, хоть Гершом и корчился от лицемерия, он приписывал себе заслуги, чужие ему.

Что Аделии было очень к лицу. Держаться в тени было её сильной стороной: во-первых, это позволяло избежать внимания церкви; во-вторых, она не умела говорить на женские темы, как от неё ожидалось, и делала это плохо, потому что они наводили на неё скуку. Подобно ёжику, сливающемуся с осенней листвой, она была колючей к тем, кто пытался вывести её на свет.

Другое дело, если ты болела. До того, как она посвятила себя посмертному делу, больные видели в Аделии ту сторону, которую мало кто видел, и до сих пор помнили её как ангела без крыльев. Выздоравливающие пациенты-мужчины часто влюблялись в неё, и настоятельница удивилась бы, узнав, что она получала больше предложений руки и сердца, чем многие богатые салернитские красавицы. Все они были отклонены. В школьном морге говорили, что Аделия интересуется тобой только после смерти.

Трупы всех возрастов привозили к длинному мраморному столу в школе со всей южной Италии и Сицилии, присланные синьориями и преторами , у которых были причины хотеть узнать, как и почему они умерли. Обычно она узнавала за них; трупы были её работой, такой же обыденной, как колодка для сапожника. Она подходила к телам детей таким же образом, решив, что правда об их смерти не должна быть похоронена вместе с ними, но они огорчали её, всегда вызывая жалость, а в случае убитых – всегда шокируя. Те трое, что ждали её сейчас, вероятно, были такими же ужасными, как и те, кого она видела раньше. Более того, ей предстояло осмотреть их тайно, без оборудования, предоставленного школой, без помощи Мансура и, самое главное, без поддержки своего приёмного отца: «Аделия, ты не должна робеть. Ты поражаешь бесчеловечностью».

Он никогда не говорил ей, что она путает Зло – по крайней мере, Зло с большой буквы, ибо Гершом бин Агилар верил, что Человек сам создаёт своё зло и своё благо, и ни дьявол, ни Бог не имеют к этому никакого отношения. Только в медицинской школе Салерно он мог проповедовать это учение, да и там не слишком громко.

Разрешение провести это расследование в отсталом английском городке, где её могли побить камнями, само по себе было чудом, за которое Симон Неаполитанский боролся изо всех сил. Приор не хотел давать разрешения, ужаснувшись тому, что женщина согласилась выполнить такую работу, и опасаясь того, что произойдёт, если станет известно, что иностранец заглядывал в бедные тела и ощупывал их: «Кембридж сочтёт это осквернением; я не уверен, что это так».

Саймон сказал: «Мой господин, давайте выясним, как умерли дети, ведь заключённые евреи, несомненно, не могли быть к этому причастны; мы современные люди, мы знаем, что крылья не растут из человеческих плеч. Где-то убийца разгуливает на свободе. Пусть эти печальные маленькие тела расскажут нам, кто он. Мёртвые говорят с доктором Тротулой. Это её работа. Они поговорят с ней».

По мнению приора Джеффри, говорящие мертвецы относятся к той же категории, что и крылатые люди: «Посягать на святость тела противоречит учению Святой Матери-Церкви».

В конце концов он уступил только после обещания Саймона, что не будет никакого вскрытия, только осмотр.

Саймон подозревал, что уступчивость настоятеля проистекала не столько из веры в то, что трупы заговорят, сколько из страха, что если ей откажут, Аделия вернется туда, откуда пришла, и ему придется столкнуться со следующим натиском мочевого пузыря без нее.

Поэтому теперь, здесь, в стране, в которую она изначально не хотела приезжать, ей предстоит в одиночку столкнуться с худшим из бесчеловечных поступков.

Но, Везувия Аделия Рахель Ортезе Агилар, это твоё предназначение, сказала она себе. В периоды неопределённости она любила вспоминать имена, которыми её одарила, наряду с образованием и собственными необыкновенными идеями, пара, подобравшая её из колыбели, покрытой лавой, на Везувии и привезшая домой. Только ты способна на это, так что сделай это.

В её руке был один из трёх предметов, найденных на телах погибших детей. Один уже передали шерифу, другой разорвал на куски разъярённый отец. Третий спасла настоятельница, которая тихо передала его ей.

Осторожно, чтобы не привлекать внимания, она подняла его, чтобы поймать луч света. Он был сделан из камыша, красиво и замысловато сплетённого в квинкункс. Если это была звезда Давида, то ткач упустил один из лучей. Послание? Попытка очернить евреев человеком, плохо знакомым с иудаизмом? Подпись?

В Салерно, подумала она, можно было бы найти ограниченное число людей, достаточно искусных, чтобы изготавливать его, но в Кембридже, где тростник неистощимо рос вдоль рек и ручьев, его плетение было домашним занятием; просто проходя по дороге к этому большому монастырю, она видела женщин, сидящих в дверных проемах, чьи руки были заняты изготовлением циновок и корзин, которые были произведениями искусства, и мужчин, укладывающих тростниковые крыши в замысловатые скульптуры.

Нет, на данном этапе звезда ничего не могла ей сказать.

Настоятель Джеффри торопливо вернулся. «Коронер осмотрел тела и назначил публичное расследование...»

«Что он сказал?»

«Он констатировал их смерть». Аделия моргнула, и он сказал: «Да, да, но это его долг – коронеров выбирают не за их медицинские познания. Итак, я поместил останки на якорную стоянку Святой Верберты. Там тихо, холодно и немного темновато для ваших целей, но я заготовил лампы. Конечно, будет организовано бдение, но оно отложено до тех пор, пока вы не проведёте осмотр. Официально вы должны провести там похороны».

И снова моргнул.

«Да, да, это может показаться странным, но я настоятель этого фонда, и мой закон уступает только закону Всемогущего Бога». Он подвёл её к боковой двери церкви и дал указания. Послушник, прополовший монастырский сад, с любопытством поднял глаза, но щелчок пальцев настоятеля вернул его к работе. «Я бы пошёл с вами, но мне нужно пойти в замок и обсудить дальнейшие события с шерифом. Вместе мы должны предотвратить новый бунт».

Наблюдая, как маленькая фигурка в коричневой одежде уходит, неся сумку из козьей шкуры, настоятель молился, чтобы в этом случае его закон и закон Всемогущего Бога совпали.

Он обернулся, чтобы на минутку помолиться у алтаря, но тут от одной из колонн нефа отделилась большая тень, испугав его и разозлив. В руке она держала свиток пергамента.

«Что вы здесь делаете, сэр Роули?»

«Я собирался просить о частном осмотре тел, милорд, — сказал сборщик налогов, — но, похоже, меня опередили».

«Это работа коронера, и он её выполнил. Через день-два пройдёт официальное расследование».

Сэр Роули кивнул в сторону боковой двери. «Но я слышал, как вы поручили этой даме изучить их подробнее. Вы надеетесь, что она расскажет вам больше?»

Настоятель Джеффри огляделся вокруг в поисках помощи, но ее не нашел.

Сборщик налогов спросил с явным неподдельным интересом: «Как она это может сделать? Заклинанием? Заклинанием? Она некромантка? Ведьма?»

Он зашёл слишком далеко. Настоятель тихо сказал: «Эти дети для меня священны, сын мой, как и эта церковь. Можешь идти».

«Прошу прощения, милорд». Сборщик налогов не выглядел расстроенным. «Но меня тоже это касается, и у меня есть королевский указ, позволяющий мне добиваться этого». Он взмахнул свитком так, что королевская печать покачалась. «Кто эта женщина?»

Королевский указ имел больший вес, чем авторитет каноника-приора, даже если его слово было почти как слово Бога. Приор Джеффри мрачно сказал: «Она — врач, сведущий в болезненных науках».

«Конечно. Салерно. . Я должен был знать. Сборщик налогов удовлетворённо присвистнул. «Женщина-врач из единственного места в христианском мире, где это не противоречие».

«Ты это знаешь?»

«Останавливался там один раз».

«Сэр Роули», — настоятель поднял руку в предостерегающем жесте. «Ради безопасности этой молодой женщины, ради спокойствия этой общины и города, то, что я вам сказал, должно остаться в этих стенах».

" Vir sapit qui pauca loquitur, милорд. Первое, чему они учат сборщика налогов".

Не столько мудрый, сколько хитрый, решил приор, но, вероятно, способный промолчать. Какова была цель этого человека? Внезапно задумавшись, он протянул руку. «Дай-ка взглянуть на ордер». Он осмотрел его и вернул. «Это всего лишь обычный ордер сборщика налогов. Неужели король теперь облагает налогом мертвых?»

«В самом деле, нет, милорд». Сэр Роули, казалось, был оскорблён этой идеей. «Или не больше, чем обычно. Но если леди проведёт неофициальное расследование, это может повлечь за собой штрафные налоги как для города, так и для монастыря – я не говорю, что это произойдёт, но могут быть применены обычные налоги, конфискация имущества и так далее». Пухлые щёки расплылись в обаятельной улыбке. «Если, конечно, я не буду присутствовать и не удостоверюсь, что всё в порядке».

Приор был избит. Генрих II до сих пор воздерживался от дальнейших действий, но было практически очевидно, что на следующем выездном заседании Кембридж будет оштрафован, и оштрафован на крупную сумму, за смерть одного из самых выгодных евреев короля.

Любое нарушение его законов давало королю возможность пополнять свою казну за счёт нарушителей. Генрих прислушивался к своим сборщикам налогов, самым грозным из королевских подчинённых; если бы этот донес ему о нарушении, связанном со смертью детей, то зубы хищного леопарда Плантагенетов могли бы разорвать сердце города.