В монастыре было тихо. У входа в монастырь Аделия обнаружила, что ей не хочется идти дальше. В непривычной для этого дня серости колонны вокруг открытой травы были бледным воспоминанием о ночи, когда она увидела в их центре рогатую и зловещую тень, словно её призвало непристойное желание монахини.

Ради всего святого, он мёртв, и её больше нет. Здесь ничего нет.

Там был. На южной дорожке молилась фигура в вуали, неподвижная, как камни, на которых она стояла на коленях.

"Настоятельница?"

Он не двигался.

Аделия подошла к ней и коснулась руки. «Настоятельница». Она помогла ей встать.

Женщина постарела за одну ночь, её большое, простое лицо изборождено глубокими морщинами и деформировано, словно у горгульи. Медленно повернула голову. «Что?»

«Я пришла…» — Аделия повысила голос; это было похоже на разговор с глухим. «Я принесла лекарства для сестры Вальбурги». Ей пришлось повторить: она не думала, что Джоан знает, кто она.

«Вальбурга?»

«Она была больна».

«Да, была?» Настоятельница отвела взгляд. «Она ушла. Они все ушли».

Поэтому вмешалась Церковь.

«Мне очень жаль», — сказала Аделия. И она действительно сожалела; было что-то ужасное в том, как испорчено человеческое существо. Более того, что-то ужасное было в умирающем монастыре, словно он обвисал; у неё было такое впечатление, что монастырь накренился набок. В нём был другой запах, другая форма.

И почти неуловимый звук, похожий на жужжание насекомого, попавшего в банку, только выше.

«Куда делась Вальбурга?»

"Что?"

«Сестра Вальбурга. Где она?»

«О». Попытка сосредоточиться. «К тёте, кажется».

Значит, здесь нечего было делать; она могла бы уехать отсюда. Но Аделия задержалась. «Могу ли я что-то для вас сделать, настоятельница?»

«Что? Уйди. Оставь меня в покое».

«Вы больны, позвольте мне вам помочь. Здесь есть ещё кто-нибудь? Господи, что это за звук ?» Каким бы слабым он ни был, он раздражал ухо, как шум в ушах. «Разве вы не слышите? Какая-то вибрация?»

«Это призрак», — сказала горгулья. «Моё наказание — слушать его, пока он не утихнет. А теперь иди. Оставь меня слушать крики мертвецов. Даже ты не можешь помочь призраку».

Аделия отступила. «Я пришлю кого-нибудь», — сказала она и впервые в жизни убежала от больного.

Настоятель Джеффри. Он сможет что-то сделать, забрать её, хотя призраки, преследующие Джоан, будут следовать за ней, куда бы она ни пошла.

Они последовали за бежавшей Аделией, и она, торопясь выбраться, чуть не провалилась в калитку.

Выпрямившись, она столкнулась лицом к лицу с матерью Гарольда и не смогла отвести взгляд. Женщина смотрела на неё так, словно они делили секрет высшей власти.

Аделия слабо проговорила: «Она ушла, Агнес. Её выслали. Все ушли; осталась только настоятельница…»

Этого было мало: умер сын. Ужасные глаза Агнес говорили, что это ещё не всё; она знала это, они обе знали это.

И она это сделала. Все части слились в единое знание. Запах – настолько вырванный из контекста, что она не узнала кислый запах свежего раствора. Боже, Боже, пожалуйста. Она видела это, краем глаза с недовольством отметив дисбаланс, заключавшийся в асимметрии ячеек для монашек, которые должны были быть десятью на десяти, а оказались десятью на девяти – пустая стена на месте нижней десятой кельи.

Она поняла. Тишина с её вибрацией… словно жужжание насекомого, попавшего в банку, «крики мёртвых».

Ослепшая Аделия пробиралась сквозь толпу и ее вырвало.

Кто-то дёргал её за рукав и что-то говорил. «Король…»

Приор. Он мог бы это остановить. Она должна найти приора Джеффри.

Рывок стал настойчивым. «Король повелевает вам явиться, госпожа».

Во имя Христа, как они могли это сделать, во имя Христа?

«Король, госпожа...» Какой-то тип в ливрее.

«К чёрту короля, — сказала она. — Мне нужно найти приора».

Её схватили за талию и посадили на лошадь. Лошадь бежала рысью, а королевский посланник скакал рядом, держа вожжи в руках. «Лучше не посылайте королей в ад, госпожа», — любезно сказал он. «Они обычно там бывали».

Они пересекли мост, поднялись на холм, прошли через ворота замка, пересекли двор. Её сняли с лошади.

В семейном саду шерифа, где был похоронен Симон Неаполитанский, Генрих II, побывавший в аду и вернувшийся обратно, сидел, скрестив ноги, на том же травяном склоне, где она сидела и слушала рассказ Роули Пико о его крестовом походе. Он штопал охотничью перчатку иголкой и бечёвкой, диктуя Губерту Уолтеру, который стоял рядом с ним на коленях, с переносным письменным столиком на шее.

«Ах, хозяйка…»

Аделия бросилась к его ногам. В конце концов, король мог бы. «Её замуровали, милорд. Умоляю вас, остановите это».

«Кто замурован? Что мне делать, чтобы остановить?»

«Монахиня. Вероника. Пожалуйста, господин, пожалуйста. Её замуровали заживо » .

Генри посмотрел на свои сапоги, за которые кто-то цеплялся. «Мне сказали, что её отправили в Норвегию. Мне это показалось странным. Ты знал об этом, Хьюберт?»

«Нет, мой господин».

«Вы должны выпустить её, это мерзость, это отвратительно. Боже мой, Боже мой, я не могу с этим жить. Она безумна. Это её безумие — зло». В агонии руки Аделии стучали по земле.

Хьюберт Вальтер снял с шеи маленький столик, а затем усадил Аделию на скамейку и мягко, словно обращаясь к лошади, сказал: «Тише, хозяйка. Спокойно. Ну-ну, ну-ну, теперь спокойно».

Он передал ей чёрный платок. Аделия, борясь с собой, высморкалась. «Мой господин… мой господин. Её келью замуровали в монастыре, и она осталась внутри. Я слышала её крики. Что бы она ни сделала, этого нельзя… нельзя допустить . Это преступление против рая».

«Должен сказать, это звучит несколько жестоко, — сказал Генри. — Вот вам и Церковь. Я бы её просто повесил».

«Ну, прекрати !» — крикнула ему Аделия. «Если она останется без воды… без воды человеческое тело ещё может продержаться три-четыре дня, мучения ».

Генри заинтересовался. «Я этого не знал. А ты знал, Хьюберт?» Он взял платок из кулака Аделии и вытер ей лицо, теперь совсем протрезвевший. «Ты же понимаешь, что я ничего не могу сделать, правда?»

«Нет, не знаю. Король есть король».

«А Церковь есть Церковь. Вы подслушивали вчера вечером? Тогда выслушайте меня сейчас, госпожа». Он шлепнул её по руке, когда она отвернулась, а затем взял её в свою. « Выслушайте меня». Он поднял обе руки так, чтобы они указывали в сторону города. «Там внизу сидит сумасшедший оборванец, которого зовут Роджер Актонский. Несколько дней назад этот негодяй подстрекнул толпу напасть на этот замок, этот королевский замок, мой замок, в ходе чего был ранен ваш друг и мой друг, Роули Пико. И я ничего не могу поделать. Почему? Потому что этот негодяй носит тонзуру на голове и может произносить «Отче наш», что делает его церковным клерком и дает право на получение духовного сана. Могу ли я наказать его, Хьюберт?»

«Вы надрали ему задницу, милорд».

«Я надрал ему задницу за него, и даже за это Церковь призвала меня к ответу».

Рука Аделии дернулась вверх-вниз, пока король излагал свою мысль. «После того, как эти проклятые рыцари приняли мой гнев за приказ и поскакали убивать Бекета, мне пришлось подвергнуться бичеванию со стороны всех членов капитула Кентерберийского собора. Унижение, подставление моей спины под их плети – единственный способ помешать Папе наложить отлучение на всю Англию. Любой чёртов монах – и поверьте мне, эти ублюдки могут это сделать». Он вздохнул и отпустил руку Аделии. «Когда-нибудь эта страна избавится от папского правления, если на то будет Божья воля. Но не сейчас. И не благодаря мне».

Аделия перестала слушать, возможно, впитывая суть, но не слова. Теперь она встала и пошла по садовой дорожке к месту, где похоронили Симона Неаполитанского.

Хьюберт Вальтер, потрясённый таким оскорблением, хотел было наброситься на неё, но его удержали. Он сказал: «Вы так стараетесь с этой грубой и непокорной женщиной, милорд».

«Мне нужно полезное, Хьюберт. Такие явления, как она, не каждый день сваливаются мне на голову».

Май наконец вступил в свои права, и выглянуло солнце, оживляя освежённый дождём сад. Пижма леди Болдуин зацвела, пчёлы суетились среди первоцветов.

Малиновка, сидевшая на могиле, отпрыгнула при её приближении, хотя и недалеко. Наклонившись, Аделия смахнула с неё помёт платком Хьюберта Уолтера.

Мы среди варваров, Саймон.

Деревянную доску заменили красивой мраморной плитой с выгравированным на ней его именем и словами: « Да будет его душа связана узами вечной жизни».

«Добрые варвары, — сказал ей Саймон. — Борются со своим собственным варварством. Подумай о Гильте, приоре Джеффри, Роули, том странном короле…»

Тем не менее, Аделия сказала ему: «Я не могу этого вынести».

Она повернулась и, собравшись с духом, пошла обратно по тропинке. Генри вернулся к починке перчатки и поднял глаза, увидев приближающуюся Аделию. «Ну?»

Поклонившись, Аделия сказала: «Благодарю вас за снисходительность, милорд, но я больше не могу здесь оставаться. Я должна вернуться в Салерно».

Он перекусил нитку своими крепкими маленькими зубками. «Нет».

"Извините?"

«Я сказал нет». Перчатка была надета, и Генри пошевелил пальцами, любуясь штопкой. «Клянусь Богом, я умница. Должно быть, это от дочери кожевника. Вы знали, что у меня в роду был кожевник, хозяйка?» Он улыбнулся ей. «Я сказал нет, вы не можете идти. Мне нужны ваши особые таланты, доктор. В моём королевстве полно мёртвых, которых я хотел бы выслушать, ей-богу, есть, и я хочу знать, что они говорят».

Она уставилась на него. «Ты не можешь держать меня здесь».

«Хьюберт?»

«Думаю, вы убедитесь, что он может, госпожа», — извиняющимся тоном сказал Хьюберт Вальтер. « Король — это желанный человек. Прямо сейчас, по поручению моего господина, я пишу письмо королю Сицилии с просьбой одолжить вам ещё немного».

«Я не вещь, — крикнула Аделия. — Ты не можешь меня одолжить, я человек».

«А я король, — сказал король. — Возможно, я не могу контролировать Церковь, но, клянусь спасением души, я контролирую каждый чёртов порт в этой стране. Если я скажу тебе остаться, ты останешься».

Когда он смотрел на нее, на его лице отражалось доброе безразличие, даже несмотря на притворный гнев, и она увидела, что его дружелюбие, прямота, столь очаровательная, были всего лишь инструментом, помогающим ему управлять империей, и что для него она была не более чем приспособлением, которое однажды может пригодиться.

«Тогда меня тоже замуруют», — сказала она.

Он поднял брови. «Полагаю, что да, хотя надеюсь, что вам будет комфортнее и уютнее, чем… ну, не будем об этом».

«Никто не заговорит об этом, — подумала она. — Насекомое будет жужжать в своей бутылке, пока не замолчит. И мне придётся жить с этим звуком до конца жизни».

«Знаешь, я бы выпустил ее, если бы мог», — сказал Генри.

"Да, я знаю."

«В любом случае, сударыня, вы должны оказать мне услугу».

«Сколько мне ещё жужжать, прежде чем ты меня выпустишь ?» — подумала она. То, что эта бутылка стала моей любимой, не имеет никакого значения.

Хотя это было так.

Она уже поправлялась и могла думать; она не торопилась. Король ждал её — это, по её мнению, свидетельствовало о её ценности для него. Что ж, тогда я воспользуюсь этим. Она сказала: «Я отказываюсь оставаться в стране настолько отсталой, что её евреям разрешено только одно кладбище в Лондоне».

Он был ошеломлён. «Боже мой, неужели других нет?»

«Вы должны знать, что их нет».

«Вообще-то нет», — сказал он. «У нас, королей, много забот». Он щёлкнул пальцами. «Запиши, Губерт. Евреям нужны места для захоронения». И Аделии: «Вот и всё. Готово. Le roi le veut » .

«Спасибо». Она вернулась к делу. «Интересно, Генри, чем я перед тобой обязана?»

«Ты должна мне епископа, сударыня. Я надеялась, что сэр Роули примет мою борьбу в Церковь, но он отказал мне в праве свободно жениться. Насколько я понимаю, ты — объект его супружеских привязанностей».

«Ничего страшного», — устало сказала она. «Я тоже ему отказала. Я врач, а не жена».

«Правда?» Генри просветлел, а затем на его лице появилось траурное выражение. «Ах, но, боюсь, теперь он никому из нас не нужен. Бедняга умирает».

"Что?"

«Хьюберт?»

«Насколько мы понимаем, госпожа», — сказал Хуберт Вальтер, — «рана, полученная им при нападении на замок, вновь открылась, и городской врач сообщает, что...»

Он поймал себя на том, что обращается к пустому месту: снова оскорбление величества. Аделия ушла.

Король смотрел, как захлопываются ворота. «Тем не менее, она женщина слова, и, к счастью для меня, она не выйдет за него замуж». Он встал. «Я верю, Губерт, что мы ещё можем назначить сэра Роули Пико епископом Сент-Олбанса».

«Он будет доволен, мой господин».

«Я думаю, он будет здесь с минуты на минуту, счастливчик».

ЧЕРЕЗ ТРИ ДНЯ ПОСЛЕ ЭТИХ СОБЫТИЙ насекомое перестало жужжать. Агнес, мать Гарольда, в последний раз разобрала свой улей и вернулась домой к мужу.

Аделия не услышала тишину. Лишь позже. В тот момент она была в постели с избранным епископом Сент-Олбанса.

ВОТ ОНИ, судьи из Эйра, едут по римской дороге из Кембриджа к следующему городу, где должно состояться судебное разбирательство. Звучат трубы, судебные приставы пинают возбуждённых детей и лающих собак, чтобы расчистить дорогу для лошадей в попонах и паланкинов, слуги погоняют мулов, навьюченных ящиками с мелко исписанным пергаментом, клерки всё ещё что-то пишут на своих грифельных досках, гончие отзываются на щелчок кнута своих хозяев.

Они ушли. Дорога пуста, если не считать дымящихся куч навоза. Чистый и прибранный Кембридж с облегчением вздыхает. В замке шериф Болдуин ложится спать, накрыв голову мокрой тряпкой, а во дворе его замка трупы на виселице колышутся под майским ветерком, который колышет над ними цветы, словно благословение.