Боже мой. У Аделии всё тело покалывало. Она пыталась поймать взгляд Роули, но он не смотрел на неё.

Вальбурга усмехнулась: «Не нужно, милорд. Я сделаю это для вас бесплатно».

Генри улыбнулся. «Так, я только что послал сэра Роули за ними». Он протянул один из небольших предметов, фигурок, ковриков, которые дал ему Роули. «Это ты сделал?»

«О, нет, это сестра Одилия до того, как она умерла».

«А этот?»

«Это Магдалины».

"Этот?"

«Сестры Вероники».

«Приор». Это был приказ.

Брат Гилберт вернулся. Приор Джеффри принёс Вальбурге ещё один предмет. «А это, дитя моё? Кто это сделал?» Предмет лежал на его протянутой ладони, словно звезда из камыша, красиво и замысловато сплетённая в квинкунциальную форму.

Вальбурга наслаждалась игрой. «Да ведь это и сестра Вероника тоже».

"Вы уверены?"

«Конечно, конечно, милорд. Это её развлечение. Бедная сестра Агнес сказала, что, возможно, ей не следовало этого делать, они выглядят как язычники, но мы не заметили ничего плохого».

«Никакого вреда», — тихо сказал король. «Приор?»

Приор Джеффри обратился к судьям: «Милорды, это один из жетонов, которые лежали на телах детей Уондлбери, когда мы их нашли. Монахиня только что опознала его как сделанный обвиняемой сестрой. Смотрите».

Вместо этого судьи посмотрели на сестру Веронику.

Аделия затаила дыхание. Это не окончательный довод; она может придумать сотню оправданий. Это умно, но не доказательство.

Это было доказательством для настоятельницы Джоан: она в муках смотрела на свою протеже.

Это стало для Вероники доказательством. На мгновение она замерла. Затем вскрикнула, подняв голову и дрожащие руки. «Защитите меня, милорды. Вы думаете, его съели собаки, но он там, наверху. Там, наверху » .

Все взгляды были устремлены на неё, на балки, где горгульи смеялись им из тени, а затем снова на Веронику. Она упала на пол, извиваясь. «Он причинит тебе боль. Он причинит мне боль, когда я не подчиняюсь ему. Он причиняет боль, когда он вошёл в меня. Он причиняет боль. О, спаси меня от дьявола».

Шестнадцать

Воздух в комнате нагрелся и стал тяжёлым. Веки мужчин полуприкрыты, рты обвисли, тела напряглись. Вероника кружилась среди тростника на полу, теребя свою рясу, указывая на влагалище и крича, что дьявол вошёл в неё, туда-сюда .

Словно этот лёгкий жетон окончательно лег на бремя вины, настолько тяжёлое и бездонное, что она решила, будто всё лежит на поверхности. Дверь была выломана, и оттуда вырывалось что-то зловонное.

«Я молилась Матери… спаси меня, спаси меня, дорогая Мария… но он пронзил меня своим рогом, вот здесь, здесь. Как же было больно… у него были рога… я не могла… милый Сын Марии, он заставил меня смотреть, как он делает… ужасные вещи, ужасные… была кровь, такая кровь. Я жаждала крови Господней, но я была рабой дьявола… он причинял боль, он причинял боль … он кусал мою грудь, вот здесь, здесь, он раздел меня… бил меня… он вложил свой рог мне в рот… я молила милостивого Иисуса прийти… но он — Князь Тьмы… его голос в моих ушах говорил мне, что делать… я боялась… останови его, не позволяй ему…»

Молитвы, унижения. Это продолжалось и продолжалось.

Но и твой союз со зверем тоже, подумала Аделия. И так снова и снова. Месяцами. Ребёнок за ребёнком поставлялся, наблюдались его пытки, и ни одной попытки освободиться. Это не рабство.

Обнажая свою душу, Вероника также обнажала свое молодое тело: юбка была выше колен, из-под прорезей платья виднелась небольшая грудь.

Это представление; она обвиняет дьявола; она убила Саймона; она наслаждается этим. Это секс, вот что это такое.

Судьи были заворожены, даже более чем заворожены: епископ Нориджский опирался рукой на костыль; старый архидьякон тяжело дышал. У Хьюберта Уолтера текла слюна. Даже Роули облизывал губы.

В паузе, пока Вероника задыхалась, епископ почти благоговейно произнес: «Одержимость бесом. Самый явный случай из всех, что я когда-либо видел».

Итак, это сделали демоны. Очередная попытка Князя Тьмы подорвать Мать-Церковь, прискорбный, но понятный инцидент в войне между грехом и святостью. Виноват только дьявол. В отчаянии Аделия подняла взгляд и увидела лицо единственного мужчины в комнате, который смотрел на неё с сардоническим восхищением.

«Она убила Симона Неаполитанского», — сказала Аделия.

"Я знаю."

«Она помогала убивать детей».

«Я знаю», сказал король.

Вероника уже ползала по полу, пробираясь к судьям. Она держала архидьяконов за туфли, и её мягкие тёмные волосы каскадом падали ему на ноги. «Спаси меня, господин мой, пусть он больше не принуждает меня. Я жажду Господа; верни меня моему Искупителю. Изгони дьявола». Невинность, беспричинная, растрепанная, исчезла, и её место заняла сексуальная красота, более старая и избитая, чем та, что пришла на смену, но всё же красота.

Архидьякон наклонился к ней: «Вот, вот, дитя моё».

Стол задрожал, когда Генрих отскочил от него. «Вы держите свиней, милорд приор?»

Настоятель Джеффри отвёл взгляд. «Свиньи?»

«Свиньи. И кто-нибудь, поставьте эту женщину на ноги».

Инструкции были даны. Хью вышел из комнаты. Двое стражников подняли Веронику так, что она повисла между ними. «Итак, госпожа, — сказал ей Генри, — вы можете нам помочь».

Взгляд Вероники, скользнувший к нему, отражал мгновенный раздумье. «Верни меня моему Искупителю, господин мой. Позволь мне омыть мои грехи в крови Господа».

«Искупление — в истине, а значит, в том, чтобы рассказать нам, как дьявол убил детей. Каким образом. Ты должен нам это показать».

«Господь этого хочет? Там была кровь, так много крови».

«Он настаивает на этом», — Генри предостерегающе поднял руку к судьям, которые уже вскочили на ноги. «Она знает. Она наблюдала. Она нам покажет».

Хью вошёл с поросёнком, которого показал королю, и тот кивнул. Когда охотник пронёс его мимо неё на кухню, растерянная Аделия заметила маленькую круглую мордочку, шмыгающую носом. Пахло скотным двором.

Мимо прошел один из воинов, уводя Веронику в том же направлении, а за ним прошел другой, держа на вытянутых ладонях церемониальный нож в форме листа, кремневый нож .

Неужели он этого хочет? Боже, спаси нас, Боже, спаси нас всех.

Судьи, все присутствующие, Вальбурга, моргая, толпой двинулись к кухне. Настоятельница Джоан хотела бы удержаться, но король Генрих схватил её за локоть и повёл за собой.

Когда Роули проходил мимо нее, Аделия сказала: «Ульф не должен этого видеть».

«Я отправила его домой с Гилтой». Потом он тоже ушёл, и Аделия осталась стоять в пустой трапезной.

Было ли это запланировано? Дело было не только в доказательстве вины Вероники: Генрих охотился за Церковью, которая осудила его за Бекета.

Это тоже было ужасно. Ловушка, расставленная хитрым королём не только для существа, которое могло в неё попасть, а могло и не попасть, в зависимости от хитрости , но и для того, чтобы показать своему великому врагу его слабость. И каким бы мерзким ни было существо, ловушка всегда остаётся ловушкой.

Приходы и уходы оставили дверь в монастырь открытой. Рассвет уже наступил, и каноники пели, пели не переставая. Слушая унисон, сплетающий строй и благодать, она чувствовала, как ночной воздух охлаждает слёзы на её щеках, о существовании которых она и не подозревала.

Из кухни она услышала голос короля: «Положи его на плаху. Хорошо, сестра. Покажи нам, что он сделал».

Они вкладывали нож в руку Вероники...

Не пользуйтесь этим, в этом нет необходимости…просто скажите им.

Из люка ясно донесся голос монахини: «Я буду искуплена?»

«Истина — это искупление», — неумолимый Генри. «Покажи нам».

Тишина.

Снова голос монахини: «Понимаешь, ему не нравилось, когда они закрывали глаза». Раздался первый визг поросёнка. «А потом…»

Аделия закрыла уши, но руки не смогли сдержать ещё один визг, потом ещё один, теперь уже более пронзительный, и ещё один… и женский голос, перекрывающий его: «Вот так, а потом так. А потом…»

Она безумна. Если раньше и была хитрость, то хитрость безумца. Но теперь и её нет. Боже мой, что творится в её голове?

Смех? Нет, это было хихиканье, безумный звук, нарастающий, высасывающий жизнь из той, которую он отнимал. Человеческий голос Вероники становился нечеловеческим, перекрывая предсмертные крики поросёнка, пока не превратился в рев, звук, принадлежащий большим, покрытым травой зубам и длинным ушам. Он вырвался в ночную обыденность, чтобы её разрушить.

Он захихикал.

Оруженосцы привели её обратно в трапезную и бросили на пол, где кровь поросёнка, пропитавшая её одежду, растеклась по камышам. Судьи широко обошли её, епископ Нориджский рассеянно отряхнул забрызганную одежду. Лица Мансура и Роули застыли. Раввин Гоцце побелел до самых губ. Настоятельница Джоан опустилась на скамью и закрыла лицо руками. Хью прислонился к дверному косяку, уставившись в пространство.

Аделия поспешила к сестре Вальбурге, которая пошатнулась и упала, хватая ртом воздух. Она опустилась на колени, крепко зажав рукой рот монахини. «Теперь помедленнее. Дыши медленно. Дыши неглубоко, дыши неглубоко».

Она услышала, как Генрих сказал: «Ну что, милорды? Похоже, она всячески сотрудничала с дьяволом».

Если не считать панического дыхания Вальбурги, в комнате было тихо.

Через некоторое время кто-то из епископов заговорил: «Ее, конечно, будут судить в церковном суде».

«Вы имеете в виду, что духовенство пользуется преимуществами?» — спросил король.

«Она все еще наша, мой господин».

«И что вы с ней сделаете? Церковь не может повесить; она не может пролить кровь. Всё, что может сделать ваш суд, — это отлучить её от церкви и отправить в мирян. Что произойдёт, когда убийца в следующий раз позовёт её?»

«Плантагенет, берегись!» — Это был архидьякон. «Ты ещё будешь препираться со святым Фомой? Неужели он снова умрёт от рук твоих рыцарей? Ты будешь оспаривать его собственные слова? „Духовенство считает только Христа своим царём и подчиняется Царю Небесному; оно должно жить по своему собственному закону“. Колокол, книга и свеча — величайшее принуждение из всех; эта несчастная женщина потеряет свою душу».

Этот голос разносился по собору, на ступенях которого была кровь архиепископа. Он разносился по провинциальной трапезной, где плитка впитала кровь поросёнка.

«Она уже потеряла душу. Неужели Англия потеряет ещё больше детей?» — раздался другой голос, тот, что использовал светские доводы против Бекета. Он всё ещё был разумным.

Потом всё кончилось. Генрих схватил одного из стражников за плечи и тряс его. Затем он принялся трясти раввина, затем Хью. «Видишь? Видишь? Из-за этого мы с Бекетом поссорились. Суды ваши, сказал я, а виновных передавай в мои для наказания». Людей швыряло по комнате, как крыс. «Я проиграл. Я проиграл, видишь? Убийцы и насильники разгуливают по моей земле, потому что я проиграл ».

Хьюберт Вальтер цеплялся за его руку, умоляя, и его тащили за собой. «Мой господин, мой господин… вспомните, умоляю вас, вспомните».

Генрих оттолкнул его, посмотрел на него сверху вниз. «Я этого не потерплю, Хьюберт». Он провёл рукой по губам, чтобы вытереть слюну. «Вы слышите меня, милорды? Я этого не потерплю » .

Теперь он успокоился, глядя на дрожащих судей. «Испытайте его, осудите, отнимите у него душу, но я не позволю даже дыханию этого создания осквернить моё королевство. Отправьте его обратно в Тюрингию, в далёкую Индию, куда угодно, но я больше не потеряю детей, и, клянусь спасением моей души, если через два дня это существо ещё будет дышать Плантагенетами, я возвещу миру то, что Церковь на него напустила. А вы, мадам…»

Настала очередь настоятельницы Джоан. Король поднял её голову со стола за вуаль, сдвинув покрывало, обнажив жесткие седые волосы. «А ты… Если бы ты контролировала свою сестринскую общину хотя бы наполовину так же строго, как своих гончих… Она уйдёт, понимаешь? Уйдёт, или я разнесу твой монастырь по камню вместе с тобой. А теперь уходи отсюда и забери с собой эту вонючую червячку».

Отъезд был скомканным. Приор Джеффри стоял у двери, старый и больной. Дождь прекратился, но холодный, влажный предрассветный воздух поднял по земле туман, и фигуры в плащах и капюшонах, садящиеся на коней или в паланкины, были трудноразличимы. Однако было тихо, если не считать цокота копыт по булыжникам, пыхтения лошадиных ноздрей, пения раннего дрозда и крика петуха с курятника. Никто не разговаривал. Все они лунатики, души в лимбе.

Только отъезд короля был шумным: толпа гончих и всадников неслась к воротам и открытой местности.

Аделии показалось, что она увидела две фигуры в вуалях, которых уводили воины. Возможно, эта сгорбленная фигура в шляпе, одиноко бредущая к замку, была раввином. Рядом с ней был только Мансур, да благословит его Бог.

Она подошла и обняла Вальбургу, о которой забыли. Потом она дождалась Роули Пико. И дождалась.

Либо он не придёт, либо уже ушёл. Ну что ж…

«Похоже, нам придётся идти пешком», — сказала она. «Ты хорошо себя чувствуешь?» Она беспокоилась за Вальбургу: пульс у девочки был тревожным после того, как она увидела на кухне то, чего ей ни в коем случае нельзя было видеть.

Монахиня кивнула.

Вместе они пробирались сквозь туман, Мансур шагал рядом. Дважды Аделия оглядывалась в поисках Хранителя; дважды она вспоминала. Когда она обернулась в третий раз… «О нет, Боже мой, нет ».

«Что это?» — спросил Мансур.

Позади них шел Ракшаса, его ноги скрывались в тумане.

Мансур выхватил кинжал, но тут же убрал его. «Это другой. Оставайся здесь».

Всё ещё задыхаясь от потрясения, Аделия смотрела, как он идёт вперёд, чтобы поговорить с Жервасом из Котона, чья фигура так напоминала фигуру покойника, Жерваса, который теперь казался исхудавшим и странно застенчивым. Он и араб прошли дальше по тропе и скрылись из виду. Их голоса были еле слышны. Мансур за последние недели стал говорить по-английски гораздо лучше.