«Созыв? Почему не суд?» И почему ночью?

Как будто она ничего не говорила, он сказал: «Я ожидал, что заседание состоится в замке, но секретарь выездной сессии счёл, что лучше провести расследование здесь, чтобы не вносить путаницу в судебные процессы. И, в конце концов, именно здесь похоронены дети. Ну что ж, посмотрим, посмотрим».

Такой хороший человек, её первый друг в Англии, а она так и не поблагодарила его. «Милорд, я обязана вам жизнью. Если бы не ваш подарок в виде собаки, благослови его бог… Вы видели, что с ним сделали?»

«Я видел», — приор Джеффри покачал головой, затем слегка улыбнулся. «Я приказал собрать его останки и передать Хью, которого брат Гилберт подозревает в тайном захоронении своих гончих на монастырском кладбище, когда рядом никого нет. Хранитель вполне может покоиться у менее верующих людей».

Это было небольшое горе по сравнению со всеми остальными, но все же горе; Аделия утешилась.

«Однако, — продолжал настоятель, — как мы с вами знаем, вы также обязаны своей жизнью тому, кто имеет на нее больше прав, и отчасти я здесь ради него».

Но её мысли вернулись к монахине. Её собираются отпустить. Никто из нас не видел, как она убивала: ни Ульф, ни Роули, ни я. Она монахиня; Церковь боится скандала. Её собираются отпустить.

«Я этого не потерплю, приор», — сказала она.

Рот приора Джеффри, казалось, шевелился, готовя слова, которые ему явно понравились; теперь он замер, приоткрытый. Он моргнул. «Немного поспешное решение, Аделия».

«Люди должны узнать, что произошло. Её нужно привлечь к суду, даже если её признают слишком безумной для вынесения приговора. Ради детей, ради Саймона, ради себя; я нашёл их логово и чуть не погиб за это. Я добьюсь справедливости — и это должно свершиться». Не из кровожадности и даже не из мести, а потому, что без завершения кошмары слишком многих людей останутся без конца.

И тут её до глубины души дошли слова приора: «Прошу прощения, милорд?»

Приор Джеффри вздохнул и начал снова: «Прежде чем ему пришлось вернуться на выездную сессию — король, знаете ли, прибыл — он обратился ко мне. За неимением других, он, похоже, считает меня заменяющим родителя…»

«Король?» — Аделия не поспевала за разговором.

Приор снова вздохнул. «Сэр Роули Пико. Сэр Роули просил меня обратиться к вам с просьбой – более того, его тон намекал на то, что решение уже предрешено – о вашей руке».

Всё было единым целым с этим необыкновенным днём. Она спустилась в яму и поднялась из неё. Мужчину замучили насмерть. По соседству жила убийца. Она потеряла девственность, потеряла её с блеском, и мужчина, лишивший её, теперь вернулся к этикету, воспользовавшись услугами приёмного отца, чтобы попросить её руки.

«Должен добавить, — сказал приор Джеффри, — что это предложение сопряжено с определёнными издержками. На выездной сессии суда король предложил сэру Роули епископство Сент-Олбанса, и я собственными ушами слышал, как Пико отклонил это предложение, мотивируя это тем, что он хотел сохранить право на вступление в брак».

Он хочет меня так сильно?

«Король Генрих был недоволен, — продолжал приор. — Он очень хотел назначить нашего доброго сборщика налогов на епископство Сент-Олбанса и не привык, чтобы ему в этом препятствовали. Но сэр Роули был непоколебим».

А вот рот Аделии замер, ожидая ответа, который она знала и знала, что должна дать, но не могла его дать.

С порывом любви пришёл страх, что она согласится, потому что так сильно этого хотела, ведь этим утром Роули смягчил и очистил душевную рану. Что, конечно же, само по себе было опасно. Он принёс такую жертву ради меня. Разве не правильно и не прекрасно, что я приношу такую же жертву ради него?

Жертва.

Приор Джеффри сказал: «Возможно, он разочаровал короля Генриха, но он поручил мне передать вам, что его по-прежнему уважают и считают достойным высокого положения, так что этот брак не принесёт вам никаких неудобств». Поскольку Аделия всё ещё не ответила, он продолжил: «Должен сказать, я был бы рад видеть вас связанными узами брака с ним».

Граница.

«Аделия, дорогая моя», — приор Джеффри взял её за руку. «Этот человек заслуживает ответа».

Он сделал. Она дала.

Дверь открылась, и на пороге появился брат Гилберт, превратив открывшуюся перед ним сцену – своего начальника в компании двух женщин в спальне – в нечто пикантное. «Лорды собрались, приор».

«Тогда мы должны их посетить». Настоятель поднял руку Аделии и поцеловал ее, но вот подмигивание Гилте, которая подмигнула в ответ, было неприличным.

Собрание созванных лордов проходило в монастырской трапезной, а не в церкви, так что каноники могли свободно отправлять часы бдения там и тогда, где и когда они обычно это делали; кроме того, поскольку они поужинали, а до завтрака оставалось еще несколько часов, им не нужно было отвлекать собрание от его дел.

«Или даже знать, что это произошло», — подумала Аделия.

Они называли это собранием, но по сути это было испытание. Не над молодой монахиней, которая стояла под подобающим присмотром между своей настоятельницей и сестрой Вальбургой, скромно склонив голову и смиренно сложив руки.

Обвиняемой была Везувия Аделия Рахиль Ортезе Агилар, иностранка, которая, по словам разгневанной настоятельницы Джоан, вызванной из своей постели, выдвинула необоснованное, непристойное, дьявольское обвинение против невиновного и благочестивого члена священного ордена Святой Радегунды и должна быть за это высечена.

Аделия стояла посреди зала, и бесы, украшавшие балки его молотообразной крыши, ухмылялись ей сверху вниз. Длинный стол со скамьями был отодвинут к стене, так что ряд стульев в дальнем конце, где сидели судьи, оказался смещенным, нарушая в целом прекрасные пропорции зала и лишний раз действуя на нервы, и без того дрожащие от недоверия, гнева и, надо сказать, простого страха.

Ведь перед ней стояли трое из нескольких судей Эйра, приехавших в Кембридж на выездную сессию суда – епископы Нориджский и Линкольнский, а также аббат Или. Они представляли юридическую власть Англии. Они могли сжать свои украшенные драгоценностями кулаки и раздавить Аделию, словно помандер. Кроме того, они были злы на то, что их вырвали из заслуженного сна после долгого дня слушаний на выездной сессию, на то, что им пришлось ехать из замка в церковь Святого Августина в темноте и под проливным дождём, – и на неё. Она чувствовала исходящую от них враждебность, достаточно сильную, чтобы сдуть камыш с пола, свалив его в кучу у её ног.

Самым враждебным из всех был архидиакон Кентерберийский, не судья, а человек, который считал себя и, по-видимому, рассматривался другими как рупор покойного святого Фомы Бекета и, по-видимому, считал, что любое нападение на члена Церкви — например, донос Аделии на Веронику, сестру святой Радегунды — можно сравнить с тем, как рыцари Генриха II выплеснули мозги Бекета на пол собора.

То, что все они были церковнослужителями, ошеломило приора Джеффри. «Милорды, я надеялся, что здесь будут присутствовать и некоторые светские лорды».

Они заставили его замолчать; в конце концов, они были его духовными наставниками. «Это чисто церковное дело».

С ними был молодой человек в нецерковной одежде, которого всё происходящее слегка забавляло, и он, используя переносной письменный стол, записывал всё на пергаменте. Аделия знала его имя только потому, что кто-то из присутствующих обращался к нему по имени – Хьюберт Вальтер.

За их стульями расположились несколько приставов, два клерка, один из которых спал на месте, стражник, забывший снять ночной колпак перед тем, как надеть шлем, и два судебных пристава с наручниками на поясе, каждый из которых держал булаву.

Аделия стояла в стороне и одна, хотя Мансур некоторое время стоял рядом с ней.

«Что это… такое, Приор?»

«Он слуга госпожи Аделии, милорд».

«Сарацин?»

«Выдающийся арабский врач, милорды».

«Ей не нужен ни врач, ни сиделка. Нам тоже».

Мансура изгнали из комнаты.

Приор Джеффри стоял сбоку от ряда стульев, а шериф Болдуин-брат Гилберт — позади них обоих.

Он сделал все, что мог, благослови его бог; ужасная история была рассказана, роль Аделии и Саймона в ней объяснена, их открытия и смерть Саймона описаны, приводятся показания настоятеля, увиденные им собственными глазами, о том, что находится под холмом Уондлбери, и он изложил обвинение против сестры Вероники.

Он не упомянул ни об осмотре Аделией тел детей, ни о ее квалификации для этого — упущение, за которое она благодарила Бога; она знала, что у нее и так достаточно проблем, чтобы еще и обвинять ее в колдовстве.

Охотника Гуго вызвали в трапезную с его клятвенными клятвами – людьми, которые, согласно английской системе правосудия, отвечали за его честность. Он стоял, прижав шляпу к сердцу, и утверждал, что, глядя в шахту, увидел окровавленную, обнажённую фигуру, в которой узнал сэра Джоселина Гранчестерского. Что позже он спустился в туннели. Что он осмотрел кремневый нож. Что он узнал собачий ошейник, прикреплённый к цепи в комнате, похожей на матку…

«Это был сэр Джоселин, милорды. Я видел его дюжину раз на его собственной гончей в прежние времена — на коже была оттиснута его печать, так оно и есть».

Ошейник для собаки был предъявлен, пломба проверена.

Нет сомнений, что детей убил сэр Джоселин Гранчестерский – судьи были потрясены. «Джоселин Гранчестерский будет объявлен подлым преступником и убийцей. Останки его тела будут вывешены на рыночной площади Кембриджа для всеобщего обозрения и не будут погребены по христианским обрядам».

Что касается сестры Вероники…

Прямых улик против нее не было, поскольку Ульфу не разрешили их давать.

«Сколько лет ребёнку, приор? Его не могут отдать под залог, пока ему не исполнится двенадцать».

«Девять, мой господин, но мальчик проницательный и честный».

«Какой степени?»

«Он свободен, милорды, а не крепостной. Он работает на бабушку и торгует угрями».

В этот момент вмешался брат Жильбер, который с явным удовлетворением предательски прошептал на ухо архидьякону:

Ах да, бабушка не была замужем, никогда не была, возможно, у неё были внебрачные дети. Мальчик, скорее всего, был бастардом, то есть безродным: «Закон его не признаёт».

Итак, Ульфа, как и Мансура, сослали на кухню, которая находилась за трапезной, а Гилта зажимала ему рот рукой, чтобы он не кричал, и они оба слушали по другую сторону открытого окна, из которого доносился запах бекона и бульона, смешиваясь с запахом густого, намокшего от дождя горностая, которым были оторочены мантии судей, в то время как раввин Гоцце, также находившийся на кухне, переводил на английский язык заседание, которое проходило на латыни.

Суд был шокирован одним его присутствием.

«Вы приведете к нам еврея, приор Джеффри?»

«Милорды, евреи этого города подверглись жестокой клевете. Можно доказать, что сэр Джоселин был одним из их главных должников, и частью его злодеяний было обвинение их в убийстве и сожжение их долгов».

«Есть ли у еврея доказательства этого?»

«Бюллетени были уничтожены, господин, как я и сказал. Но, конечно же, раввин имеет право…»

«Закон его не признает».

Закон также не признавал, что монахиня, чистота души которой сияла на лице, могла совершить то, что, по словам Аделии, она совершила.

Ее настоятельница говорила за нее...

«Как и святая Радегунда, наша возлюбленная основательница, сестра Вероника родилась в Тюрингии, — сказала она. — Но её отец, торговец, поселился в Пуатье, где её посвятили в монастырь в возрасте трёх лет и отправили в Англию ещё ребёнком, хотя её преданность Богу и Его Пресвятой Богородице была очевидна уже тогда и остаётся таковой до сих пор».

Настоятельница Джоан смягчила голос; её мозолистые руки были засунуты в рукава; она была настоящей настоятельницей благоустроенного дома Божьего. «Милорды, я выступаю за скромность и воздержание этой монахини и её преданность Господу – много раз, когда другие монахини отдыхали, сестра Вероника преклоняла колени рядом с нашим благословенным маленьким святым, Питером Трампингтонским».

Из кухни раздался приглушенный писк.

«Кого она заманила на смерть», — сказала Аделия.

«Помолчи, женщина», — сказал ей архидьякон.

Настоятельница повернулась к Аделии, указывая пальцем, и голос её был подобен охотничьему рогу. « Рассудите, милорды. Рассуждайте между этим злословящим гадом и этим образцом святости».

Жаль, что платье, которое Гилта принесла ей из «Старого Бенджамина», было тем самым, которое Аделия носила на пиру в Гранчестере: слишком глубокий лиф и слишком яркий цвет не шли ни в какое сравнение с элегантно-строгими чёрно-белыми нарядами монахинь. Жаль также, что в радостном волнении по поводу возвращения Ульфа Гилта забыла взять вуаль или чепец, и поэтому Аделия, чья предыдущая чепец валялась где-то под холмом Уондлбери, была с непокрытой головой, как блудница.

Никто, кроме настоятеля Джеффри, не говорил от ее имени.

Это был не сэр Роули Пико; его там не было.

Архидьякон Кентерберийский поднялся на ноги, всё ещё в тапочках. Это был маленький старичок, полный энергии. «Давайте поторопимся с этим делом, милорды, чтобы мы могли вернуться в свои постели, и если окажется, что оно было поднято по злобе», — лицо, которое он повернул к Аделии, напоминало лицо злобной обезьяны, — «пусть виновные будут отправлены на позорный столб. Итак…»

Кирпичи, на которых Аделия строила свое дело, один за другим были проверены и отброшены.

Слова малолетнего незаконнорожденного торговца угрями, осуждающие невесту Христа?

Знание реки доброй сестрой? Но кто в этом заболоченном городе не был знаком с искусством лодочника?

Лауданум? Разве его нельзя было купить в любой аптеке?

Проводишь ли ты иногда ночь вне монастыря? Ну...

Впервые молодой человек по имени Хьюберт Уолтер повысил голос и оторвал голову от своих записей: «Возможно, это требует объяснений, милорд. Это… необычно».