Наверху, на выступе, сборщик налогов короля широко раскрыл глаза, заинтересованно поджал губы, кивнул сам себе и начал спускаться.

Он подумал, слышали ли рыцари то же, что и он. Скорее всего, нет, подумал он; они были почти вне пределов слышимости повозки, а куфы, защищавшие их головы от железа шлемов, заглушали звук. Значит, только он, помимо пассажиров повозки и араба, обладал интригующим знанием.

Возвращаясь тем же путем, каким пришел, ему несколько раз приходилось приседать в тени; удивительно, сколько паломников, несмотря на темноту, отважились подняться на холм этой ночью.

Он увидел брата Гилберта, по-видимому, пытавшегося выяснить, что происходит в повозке. Он увидел Хью, егеря настоятельницы, то ли по тому же делу, то ли, как и положено егерю, обследовавшего тайники. А неясная фигура, скользнувшая среди деревьев, была ли это женщина? Жена купца, ищущая уединенное место, чтобы исполнить зов природы? Монахиня, отправившаяся по тому же делу? Или монах?

Он не мог сказать.

Три

Рассвет озарил паломников, стоявших на обочине дороги, и застал их влажными и раздражительными. Настоятельница недовольно ругала своего рыцаря, когда он пришёл спросить, как она провела ночь: «Где вы были, сэр Жослен?»

«Охраняю приора, мадам. Он был в руках иностранцев и мог нуждаться в помощи».

Настоятельнице было всё равно. «Таков был его выбор. Я могла бы продолжить путь вчера вечером, если бы ты была с нами для защиты. До Кембриджа осталось всего четыре мили. Маленький Святой Пётр ждёт этой раки, чтобы поместить в неё свои останки, и ждал уже достаточно долго».

«Вам следовало бы забрать кости с собой, мадам».

Поездка настоятельницы в Кентербери была паломничеством не только из благочестия, но и для того, чтобы забрать мощевик, заказанный ювелирами церкви Святого Фомы Бекета на двенадцать месяцев. Когда в него был погребён скелет новой святой её монастыря, хранившийся в гробу в Кембридже, она возлагала на него большие надежды.

«Я носила его священный сустав», — резко сказала она, — «и если бы у приора Джеффри была вера, которой он должен был обладать, этого было бы достаточно, чтобы исцелить его».

«Но, матушка, мы ведь не могли оставить бедняка в затруднительном положении перед незнакомцами, не так ли?» — мягко спросила маленькая монахиня.

Настоятельница, конечно, могла бы. Она не питала к приору Джеффри большей симпатии, чем он к ней. «У него есть свой рыцарь, не так ли?»

«Для охраны всю ночь нужны двое, мадам», — сказал сэр Жервас. «Один — чтобы сторожить, пока другой спит». Он был вспыльчив. И действительно, глаза у обоих рыцарей покраснели, словно ни один из них не отдыхал.

«Какой сон я видел? Там был такой беспорядок, люди сновали туда-сюда. И зачем он требует двойной охраны?»

Большая часть неприязни между монастырём Святой Радегунды и канониками Святого Августина из Барнуэлла была вызвана тем, что настоятельница Джоан подозревала зависть со стороны настоятеля к чудесам, уже сотворённым костями Маленького Святого Петра в монастыре. Теперь, когда они будут надлежащим образом заключены, их слава распространится, просители увеличат доход её монастыря, и чудеса умножатся. И, без сомнения, зависть настоятеля Джеффри тоже. «Поспешим, пока он не поправился». Она огляделась. «Где этот Хью с моими гончими? Ох, чёрт возьми, он, конечно же, никогда не водил их на холм».

Сэр Джоселин тут же бросился в погоню за непокорным охотником. Сэр Джервас, у которого были собственные собаки в своре Хью, последовал за ним.

ПРИОР ВОССТАНАВЛИВАЛ СИЛЫ после крепкого ночного сна. Он сидел на бревне, ел яичницу со сковороды над салернитским огнём, не зная, какой вопрос задать первым. «Я поражён, мастер Саймон», — сказал он.

Человечек напротив сочувственно кивнул. «Понимаю, милорд. „Certum est, quia impossibile “» .

То, что какой-то жалкий торговец цитирует Тертуллиана, ещё больше поразило настоятеля. Кто были эти люди? Тем не менее, он всё понял: ситуация должна быть именно такой, потому что это невозможно. Ну, начнём с самого начала. «Куда она делась?»

«Она любит гулять по холмам, мой господин, изучать природу и собирать травы».

«Ей следует быть осторожнее с этим местом; местные жители обходят его стороной, оставляя овцам; они говорят, что Уондлбери-Ринг — пристанище Дикой Охоты и ведьм».

«Мансур всегда с ней».

«Сарацин?» — приор Джеффри считал себя человеком широких взглядов и благодарным, но был разочарован. «Значит, она ведьма?»

Саймон поморщился. «Мой господин, умоляю вас… Если бы вы могли не произносить это слово в её присутствии… Она врач, с высшим образованием».

Он помолчал, а затем добавил: «В каком-то смысле». И снова он придерживался буквальной истины. «Медицинская школа Салерно разрешает женщинам заниматься врачебной практикой».

«Я слышал, что так и есть», — сказал настоятель. «Салерно, да? Я не верил в это так же, как не верил в способность коров летать. Похоже, теперь мне нужно следить за коровами в небе».

«Всегда лучше всех, мой господин».

Настоятель положил в рот ещё немного яиц и огляделся, любуясь весенней зеленью и щебетом птиц, чего давно не делал. Он переосмыслил ситуацию. Хотя эта компания, безусловно, была сомнительной, она также была образованной, и в таком случае всё было совсем не так, как казалось. «Она спасла меня, мастер Симон. Неужели она научилась этому конкретному приёму в Салерно?»

«Я считаю, что это лучшие египетские врачи».

«Невероятно. Назовите мне её гонорар».

«Она не примет никакой оплаты».

«Правда?» С каждой минутой это становилось всё более невероятным; ни у этого мужчины, ни у этой женщины, похоже, не было ни шиллинга, чтобы позабавиться. «Она обругала меня, мастер Саймон».

«Милорд, прошу прощения. Боюсь, её навыки не включают в себя умение обращаться с больными».

«Нет, не знают». И никаких женских уловок, насколько мог судить настоятель. «Простите мне дерзость старика, но, чтобы я мог обратиться к ней по-человечески, скажите, к кому из вас она… привязана?»

«Ни один из нас, милорд». Разносчик был скорее удивлен, чем оскорблен. «Мансур — её слуга, евнух, несчастье, постигшее его. Я сам предан своей жене и детям в Неаполе. В этом смысле привязанности нет; мы просто союзники по стечению обстоятельств».

И настоятель, хоть и не был доверчивым человеком, поверил ему, что ещё больше подогрело его любопытство. Какого чёрта эти трое здесь делают?

«Тем не менее, — произнёс он громко и строго, — я должен вам сказать, что, какова бы ни была ваша цель в Кембридже, она будет скомпрометирована особенностями вашего дома. Госпоже докторше нужна компаньонка».

На этот раз удивился Саймон, и настоятель Джеффри увидел, что мужчина действительно видит в женщине всего лишь коллегу. «Полагаю, так и должно быть», — сказал Саймон. «Когда мы отправились в эту миссию, там была одна, её няня в детстве, но старушка умерла по дороге».

«Советую вам найти другого». Настоятель помолчал, а затем спросил: «Вы упомянули о миссии. Могу ли я узнать, о какой именно?»

Саймон, казалось, колебался.

Приор Джеффри сказал: «Мастер Саймон, полагаю, вы проделали весь этот путь из Салерно не только для того, чтобы продавать панацеи. Если ваша миссия деликатна, можете рассказать мне безнаказанно». Когда мужчина всё ещё колебался, приор цокнул языком, вынужденный указать на очевидное. «Выражаясь метафорически, мастер Саймон, вы держите меня за яйца. Могу ли я предать ваше доверие, когда вы можете противостоять такому предательству, просто сообщив городскому глашатаю, что я, каноник Святого Августина, определённо влиятельная персона в Кембридже, и, льщу себя надеждой, и в более широком смысле, не только отдал свой самый сокровенный член в руки женщины, но и позволил засунуть туда растение? Как, перефразируя бессмертного Горация, это было бы воспринято в Коринфе?»

«Ага», сказал Саймон.

«В самом деле. Говори откровенно, мастер Саймон. Удовлетвори любопытство старика».

Так Саймон ему и рассказал. Они приехали, чтобы выяснить, кто убивает и похищает детей Кембриджа, сказал он. Не следует думать, сказал он, что их миссия была задумана как попытка узурпации власти местными властями, «просто расследование, проводимое властями, порой закрывает больше ртов, чем открывает, в то время как мы, инкогнито и оставаясь без внимания…» Будучи Саймоном, он подробно подчеркнул это. Это не было вмешательством. Однако, поскольку обнаружение убийцы затянулось – очевидно, речь шла о чрезвычайно хитром и коварном убийце, – в данном случае могли бы быть применены особые меры…

«Наши хозяева, те, кто послал нас, похоже, считают, что у госпожи Доктор и у меня есть необходимые навыки для такого дела…»

Выслушав рассказ о миссии, приор Джеффри узнал, что Симон Неаполитанский был евреем. Его тут же охватила паника. Как глава великого монастырского фонда, он нес ответственность за состояние мира, когда он должен будет быть предан Богу в Судный день, который может наступить в самое ближайшее время. Как ответить Всевышнему, повелевшему утвердить в нём единую истинную веру? Как объяснить у престола Божьего существование необращённой заразы в том, что должно было быть целым и совершенным телом? С чем он ничего не сделал?

Гуманизм боролся с духовным образованием в семинарии и победил. Это была давняя битва. Что он мог сделать? Он не был одним из тех, кто одобрял истребление; он не хотел, чтобы души, если у евреев они вообще были, были отрезаны и отправлены в могилу. Он не только поддерживал евреев Кембриджа, но и защищал их, хотя и яростно критиковал других церковников за поощрение греха ростовщичества, когда они брали у них деньги в долг.

Теперь он тоже был в долгу перед одним из таких людей – ценой своей жизни. И действительно, если этот человек, еврей он или нет, мог разгадать тайну, причинявшую страдания Кембриджу, то приор Джеффри был в его распоряжении. Но почему же он взял с собой врача, женщину -врача?

Итак, приор Джеффри выслушал рассказ Саймона, и если раньше он был поражён, то теперь был ошеломлён, не в последнюю очередь открытостью этого человека, чертой, с которой он до сих пор не сталкивался в гонке. Вместо осторожности, даже хитрости, он услышал правду.

Он подумал: «Бедный болван, его не так-то просто выдать, он слишком простодушен, у него нет ни капли хитрости. Кто его послал, бедного болвана?»

Когда Саймон закончил, наступила тишина, нарушаемая лишь пением черного дрозда на дереве дикой вишни.

«Вас послали евреи спасать евреев?»

«Вовсе нет, милорд. Право же, нет. Главной зачинщицей в этом деле, по-видимому, является король Сицилии – нормандец, как вы знаете. Я и сам этому удивлялся; не могу не чувствовать, что здесь есть и другие факторы; наши паспорта, конечно же, не проверялись в Дувре, что позволяет мне предположить, что английские чиновники в курсе наших замыслов. Будьте уверены, если кембриджские евреи окажутся виновными в этом чудовищном преступлении, я с готовностью приложу руки к веревке, на которой их повесят».

Хорошо. Приор согласился. «Но позвольте спросить, зачем предприятию понадобилось включать в состав эту женщину-врача? Наверняка такая редкая особа, если её обнаружат, привлечёт самое нежелательное внимание».

«У меня тоже сначала были сомнения», — сказал Саймон.

Сомнения? Он был потрясён. Пол доктора, который должен был его сопровождать, не был ему известен до тех пор, пока она и её свита не сели на лодку, чтобы доставить их всех в Англию. К тому времени было уже поздно возражать, хотя он и возражал – Гординус Африканский, величайший из врачей и наивнейший из людей, воспринял его жесты как прощальные взмахи и нежно помахал в ответ, когда проём между гакабортом и причалом уводил их друг от друга.

«У меня были сомнения, — повторил он, — но она оказалась скромной, способной и свободно говорящей по-английски. Более того, — Саймон лучезарно улыбнулся, и его морщинистое лицо ещё больше сморщилось от удовольствия, отвлекая внимание настоятеля от чувствительной области; ещё будет время продемонстрировать особые способности Аделии, а его пока нет, — как сказала бы моя жена, у Господа свои цели. Иначе зачем бы ей быть рядом в час величайшей нужды?»

Настоятель Джеффри медленно кивнул. В этом не было никаких сомнений; он уже стоял на коленях, благодаря Всемогущего Бога за то, что он послал её ему.

«Прежде чем мы прибудем в город, было бы полезно узнать всё, что можно, об убийстве ребёнка и о том, как вышло, что двое других пропали без вести», — мягко продолжал Симон Неаполитанский. Он позволил предложению повиснуть в воздухе.

«Дети», – наконец тяжело произнёс приор Джеффри. – «Должен сказать вам, мастер Саймон, что к тому времени, как мы отправились в Кентербери, число пропавших без вести было не двое, как вам говорили, а трое. Более того, если бы я не дал обета совершить это паломничество, я бы не покинул Кентербери из страха, что число может снова возрасти. Да помилует Бог их души; мы все опасаемся, что малышей постигла та же участь, что и первенца, Питера. Распятого».

«Не от рук евреев, господин. Мы не распинаем детей».

Ты распял Сына Божьего, думал он. Бедный болван. Признайся, что ты еврей там, куда направляешься, и тебя разорвут на куски. И твоего врача вместе с тобой.

Черт побери, подумал он, придется и мне принять участие в этом деле.

Он сказал: «Я должен сказать вам, мастер Саймон, что наш народ очень возбужден против евреев, они боятся, что могут быть отобраны и другие их дети».

«Господин, какое расследование было проведено? Какие доказательства вины евреев?»

«Обвинение было предъявлено почти сразу, — сказал приор Джеффри, — и, боюсь, не без оснований…»

Именно гениальность Саймона Менахема из Неаполя как агента, следователя, посредника, разведчика, шпиона – его использовали во всех этих ролях те влиятельные люди, которые хорошо его знали, – заставила людей принять его за того, кем он казался. Они не могли поверить, что этот тщедушный, нервный человечишка, такой пылкий, даже простодушный, выдающий информацию – и притом достоверную – смог их перехитрить. Только когда сделка была заключена, союз скреплен, а дно бизнеса раскрыто, им пришло в голову, что Саймон добился именно того, чего хотели его хозяева. Но он же простофиля, говорили они себе.