Потому что оно не было открыто, подумала она. Покрытое дерном колесо, по которому она проползла, было вовсе не колесом, а крышкой, колпаком, устьем колодца. Когда оно было на месте, эта впадина в земле казалась какой-то другой.

Такой умный парень, Ракшаса.

Но Аделия немного успокоилась от ужаса перед убийцей, потому что знала: когда повозка Саймона везла приора Джеффри по дороге к холму Уондлбери, Ракшаса запаниковал. Как и следовало ожидать, он ночью вытащил тела из шахты и снёс их вниз по склону, чтобы сохранить своё логово в тайне.

Эта шахта – твоё место, подумала она, такая драгоценная, что делает тебя уязвимой. Она сверкает для тебя так же, как и для меня сейчас, даже когда крышка закрыта; это туннель в твоё тело, вход в твою гниющую душу, твоя погибель, которую ты должна обнаружить. Для тебя её существование вопиёт к Богу, которого она оскорбляет.

И я его нашел.

Она прислушалась. Холм вокруг неё шумел жизнью, но шахта не издавала ни звука. Ей не следовало приходить одной, о боже, не следовало. Какую услугу она оказала этому маленькому мальчику, не приведя подкрепления и никому не сказав, куда ушла?

Но момент требовал этого; она не могла придумать, что ещё можно было бы сделать. В общем, дело сделано , молоко пролилось, и ей нужно было его как-то вытереть.

Если бы Ульф был мертв, она могла бы вытащить лестницу и поставить колесо на место, погребя живого убийцу, и уйти, пока Ракшаса будет биться в своей гробнице.

Но она верила, что Ульф не умер, что других детей держали живыми в кладовой Ракшасы, пока он не был готов принять их, – гипотеза, основанная на том, что ей когда-то поведало тело мёртвого мальчика. Такое хлипкое доказательство, такая тонкая паутинка веры, и всё же она затащила её в монашескую лодку и вела через всю страну в эту адскую бездну, чтобы…

И что?

Лежа ничком, склонив голову над ямой, Аделия обдумывала свои варианты с холодной логикой отчаяния. Она могла бежать за помощью, но, учитывая, сколько времени это займёт, это было совершенно невозможным – последним жилищем, которое она видела, была ферма тёти сестры Вальбурги, – и теперь, находясь рядом с Ульфом, она не могла его покинуть. Она могла спуститься в шахту и погибнуть, к чему, в конце концов, должна была быть готова, если таким образом Ульф сможет сбежать.

Или, и это было бы гораздо более разумно, подумала она, она могла бы спуститься и убить убийцу. Для этого нужно было найти оружие. Да, нужно найти палку, камень, что угодно острое…

Рядом с ней Охранник внезапно шевельнулся. Чьи-то руки схватили Аделию за лодыжки и подняли их, заставив её соскользнуть вперёд. Затем, кряхтя от напряжения, кто-то сбросил её в яму.

Её спасла лестница. Она упала на полпути, сломав несколько рёбер, но позволила телу проскользить остаток пути по нижним ступенькам. У неё было время – казалось, довольно долгое – подумать, что я должен оставаться в сознании, прежде чем её голова ударилась об землю, но она потеряла сознание.

Осознание приходило к ней долго, медленно пробираясь сквозь туманную толпу людей, которые постоянно двигались, перекладывали её и разговаривали, что раздражало её до такой степени, что, если бы ей не было так больно, она бы попросила их остановиться. Постепенно они затихли, и звук голосов стих до одного, который продолжал раздражать.

«Замолчи», — сказала она и открыла глаза, но это усилие было настолько болезненным, что она решила остаться без сознания на некоторое время, что было так же невозможно, потому что ужас ждал ее и кого-то еще, так что ее разум, настроенный на свое собственное и чужое выживание, настойчиво продолжал работать.

Замри и подумай. Боже, какая боль! Ей делали трепанацию головы. Это, должно быть, сотрясение мозга – насколько сильным оно было, невозможно оценить, не зная, как долго она была без сознания; длительность этого времени укажет на тяжесть. Чёрт, как же больно ! И рёбра тоже, возможно, там два перелома, но – она попробовала сделать глубокий вдох, морщась – вероятно, лёгкое не проколоты. Не помогало и то, что она, казалось, стояла, закинув руки за голову, что создавало сдавливание в груди.

Неважно. Ты в такой опасности, что твоё состояние здоровья не имеет значения. Думай и выживай.

Итак. Она была в шахте. Она помнила, что была наверху; теперь она была внизу; её краткий взгляд показал, что вокруг была сплошная белизна. Чего она не помнила, так это как перебралась из одного места в другое – естественный результат сотрясения мозга. Очевидно, её толкнули или она упала.

И кто-то ещё упал, или его сбили с ног до или после самой Аделии, потому что, пытаясь открыть глаза, она увидела у противоположной стены чью-то фигуру. Именно этот кто-то беспрестанно и так раздражающе шумел.

«Спаси и сохрани меня, дорогой Господь и Владыка, и я последую за Тобой во все дни моей жизни, я буду унижаться перед Тобой. Накажи меня кнутами и скорпионами, но сохрани меня в безопасности…»

Это бормотание принадлежало сестре Веронике. Монахиня стояла примерно в трёх метрах от неё, по другую сторону комнаты без потолка, которая была ямой шахты. Её плат и чепец были сорваны до самой шеи, а волосы падали на лицо, словно клочья тёмного тумана. Руки её были вытянуты над головой, где, как и у Аделии, они были прикованы к засову.

От ужаса она потеряла над собой контроль, по ее подбородку текла слюна, тело тряслось так, что железные кандалы на ее запястьях дребезжали, аккомпанируя молитве об освобождении, вырывающейся из ее уст.

«Я бы хотела, чтобы ты замолчала», — раздраженно сказала Аделия.

Глаза Вероники расширились от шока и, немного, от обоснованного обвинения. «Я пошла за тобой», — сказала она. «Ты ушёл, и я пошла за тобой».

«Неразумно», — сказала ей Аделия.

«Зверь здесь, Мария, Матерь Божья, защити нас, он забрал меня, он здесь, он съест нас, о, Иисусе, Мария, спаси нас обоих, он рогатый » .

«Осмелюсь сказать, что так оно и есть, просто перестаньте кричать».

Превозмогая боль, Аделия повернула голову, чтобы оглядеться. Её пёс лежал, растянувшись у подножия лестницы, со сломанной шеей.

Рыдание вырвалось из её горла. Не сейчас, не сейчас, сказала она себе; нет места горю; сейчас нельзя скорбеть. Чтобы выжить, нужно думать. Но, о, Сейфгард…

Пламя двух факелов, вставленных в держатели на высоте человеческого роста по обе стороны помещения, освещало грубые, круглые стены белизны, местами испорченные зелеными водорослями, так что они с Вероникой словно стояли на дне огромной трубы из толстой, грязной, мятой бумаги.

Они стояли одни; никаких следов Чудовища монахини не было видно, хотя с обеих сторон от него вели два туннеля. Вход в тот, что слева от Аделии, был узким, словно проход, перекрытый железной решеткой. Тот, что справа, был освещен невидимыми факелами и был расширен, чтобы человек мог пройти, не сгибаясь. Изгиб скрывал его длину, но сразу за входом, прислоненный к стене и отражающий мел напротив, стоял помятый, отполированный щит с выгравированным крестом крестового похода.

И на почетном месте, в центре этой пыточной камеры, посередине между нею, Вероникой и мертвой собакой, стоял алтарь Зверя.

Это была наковальня. Такая обыденная на своём законном месте, такая ужасная здесь; наковальня, поднятая из тёплой соломенной крыши кузницы, чтобы на ней можно было кусать детей. Оружие лежало наверху, блестя среди пятен, – наконечник копья. Он был гранёным, как и раны, которые он нанёс.

Кремень, Боже мой, кремень. Кремень, залегающий в меловых пластах. Древние дьяволы трудились, копая эту шахту, чтобы добыть кремень, чтобы обработать его и убить им. Ракшаса, столь же примитивный, как и они, использовал орудие, созданное тёмным народом в тёмные времена.

Она закрыла глаза.

Но пятна крови были тусклыми: на этой наковальне в последнее время никто не умирал.

«Ульф!» — закричала она, открывая глаза. «Ульф!»

Слева от нее, из глубины темного левого туннеля, приглушенного пористым мелом, но все же слышимого, раздался бормочущий стон.

Аделия подняла лицо к небесному кругу над головой и возблагодарила. Тошнота от сотрясения мозга, от запаха тлеющего мела, от смрада смолы, которую пылали факелы, сменилась дуновением свежего майского воздуха. Мальчик выжил.

Ну что ж. Там, на наковальне, всего в паре ярдов от неё, лежало оружие, готовое к её руке.

Хотя руки её были связаны, судя по тому, что она видела в положении сестры Вероники, и насколько оно напоминало её собственное, кандалы, удерживавшие их вытянутые руки, были прикреплены к болту, вбитому в голый мел. А мел был мелом; он крошился – столько же, сколько песок, чтобы что-то удержать.

Аделия согнула руки в локтях и потянула засов над головой. О, Боже, о, чёрт. Боль, словно раскалённая проволока, пронзила грудь. На этот раз она точно, точно проткнула лёгкое. Она повисла, тяжело дыша, ожидая, когда кровь попадёт ей в рот. Через некоторое время она поняла, что этого не произойдёт, но если эта проклятая монахиня не перестанет стонать…

«Перестань нести чушь», – крикнула она девочке. «Смотри, тяни. Тяни, чёрт возьми. Засов. В стене. Он выпадет, если потянешь». Даже несмотря на боль, она почувствовала, как мел над ней слегка прогнулся.

Но Вероника не могла, не хотела понять; глаза ее были широко раскрыты и дики, как у оленя, встретившего гончих; она что-то невнятно бормотала.

Это зависит от меня.

Следовало избегать еще одного сильного рывка, но покачивание наручников могло сместить болт настолько, чтобы вокруг него образовалась полость и его можно было бы легко вытащить.

Она в панике начала трясти руками вверх и вниз, не замечая больше ничего, кроме куска железа, словно была заключена вместе с ним в мел, двигая его крупинку за крупинкой, причиняя боль, боль, но видя, как близок конец протестующего болта отделяется от...

Монахиня закричала.

«Тихо!» — крикнула в ответ Аделия. «Я концентрируюсь».

Монахиня продолжала кричать: «Он идёт».

Справа мелькнуло какое-то движение. Аделия неохотно повернула голову. Изгиб туннеля, который находился в поле зрения Вероники, мешал Аделии, стоявшей напротив, увидеть само существо, но она увидела его отражение в щите. Неровная, выпуклая поверхность отбрасывала отражение тёмной плоти, одновременно уменьшенной и чудовищной. Существо было обнажённым и смотрело на себя. Прихорашиваясь, оно коснулось гениталий, а затем устройства на голове.

Смерть готовилась к своему приходу.

В этом порыве ужаса всё покинуло Аделию. Если бы она могла упасть на колени, то подползла бы к ногам существа: « Забирай монахиню, забирай мальчика, оставь меня». Будь руки свободны, она бы бросилась к лестнице, оставив Ульфа. Она потеряла мужество, рассудок, всё, кроме инстинкта самосохранения.

И сожаление. Сожаление пронзило панику видением, но не её Создателя, а Роули Пико. Она умрёт, и это будет отвратительно, так и не полюбив мужчину, оставшегося ей в единственном здоровье.

Из туннеля вышло существо; оно было высоким, его рога на голове казались ещё выше. Часть освежёванной оленьей маски закрывала верхнюю часть лица и нос, но тело было человеческим, с тёмными волосами на груди и лобке. Его пенис был эрегированным. Оно подскочило к Аделии, прижимаясь к ней. Вместо глаз оленя зияли дыры, из которых на неё моргали голубые человеческие глаза. Рот ухмылялся. Она чувствовала запах животного.

Ее вырвало.

Когда он отклонился назад, чтобы избежать ее рвоты, рога качнулись, и она увидела, что кусочки веревки привязывали рогатое приспособление к голове Ракшасы, хотя и недостаточно туго, чтобы они не качались, когда он делал резкое движение.

Как вульгарно. Презрение и ярость охватили её; у неё были дела поважнее, чем стоять здесь, под угрозой счёта от какого-то шарлатана в самодельном головном уборе.

«Ты вонючий пес, — сказала она ему. — Ты меня не напугаешь». В тот момент он почти не боялся.

Она смутила его; глаза под маской дрогнули; сквозь зубы раздалось шипение. Когда он отступил, она увидела, что пенис обвис.

Но он ощупывал спину одной рукой, глядя на Аделию. Его рука нащупала тело сестры Вероники, поползла вверх, достигла воротника её рясы и сорвала её до пояса. Она закричала.

Всё ещё наблюдая за Аделией, существо на мгновение замахало руками, затем повернулось и укусило Веронику за грудь. Когда оно снова обернулось, чтобы увидеть реакцию Аделии, его пенис снова вздыбился.

Аделия начала ругаться; единственным оружием, которым она располагала, был язык, и она запустила в него им: «Ты, вонючий, грязный ублюдок, на что ты годен? На то, чтобы причинять боль женщинам и детям, когда они связаны? Ты же не возбуждаешься ни от чего другого? Одеваешься как собачья говядина, сын свиньи, больной оспой, под всем этим ты никакой не мужчина, а просто маменькин сынок, намазанный маслом».

Кто это кричащее «я», Аделия не знала, ей было всё равно. Его убьют, но оно не умрёт в унижении, как Вероника; оно будет ругаться.

Господи Всемогущий, она попала в точку; у этой твари снова пропала эрекция. Он зашипел и, не сводя с неё глаз, сдернул одежду с монахини до промежности.

Арабский, иврит, латынь и саксонский английский Гилты — Аделия использовала их все; теперь ей на помощь пришла грязь из неизвестных сточных канав.

Она называла его сопливым, лижущим зад, трахающимся козлом, пузатым, пукающим, дышащим дерьмом извинением, Homo insanus.

Крича, она смотрела на пенис твари; это был флаг, сигнал к её или его победе. Она знала, что акт убийства заставит его испустить дух, но для этого Зверю нужен был страх жертвы. Были существа… рассказывал ей отчим… рептилии, которые утаскивали людей под воду и прятали их, пока их плоть не становилась достаточно мягкой, чтобы стать приятной едой. Для этого существа страх был размягчителем. «Ты… ты, коркобура », – закричала она ему. Страх питал Ракшасу; это было его возбуждение, его суп. Откажи ему в этом, и, дай Бог, он не сможет убить.