Тогда она поняла, что палач не комичен; не будет никаких акробатов и пляшущих медведей. Повсюду красовались три леопарда Плантагенетов, а в великолепных паланкинах, которые теперь проносились на плечах людей в плащах, находились судьи короля, приехавшие оценить Кембридж на своих весах и, если Роули прав, найти в нём много недостатков.

Однако окружающие ее люди ликовали, словно изголодались по развлечениям, словно грядущие суды, штрафы и смертные приговоры могли их им предоставить.

Ошеломлённая шумом толпы, Аделия вдруг увидела Гилту, проталкивающуюся к толпе через улицу, с открытым ртом, словно тоже кричащую «ура». Но это были не крики.

Боже всего сущего, не позволяй ей говорить это. Это невыразимо, невыносимо. Не смотри так.

Гилта выбежала на улицу так, что всаднику пришлось натянуть поводья, ругаясь, а его лошадь дрыгалась в сторону, чтобы не растоптать её. Она говорила, смотрела, цеплялась. Она приближалась, и Аделия отступила, чтобы избежать её, но крик перекрыл всё. «Кто-нибудь из вас видел моего мальчика?»

Она, должно быть, была слепой. Она схватила Аделию за рукав, не узнав её. «Ты видела моего мальчика? Его зовут Ульф. Я не могу его найти».

Четырнадцать

Она сидела на берегу реки Кэм, на том же самом месте, на том же перевернутом ведре, на котором сидел Ульф, ловя рыбу.

Она смотрела на реку. И больше ничего.

За домом, позади неё, улицы были полны шума и суеты, отчасти связанной с выездной сессией, отчасти – с поисками Ульфа. Сама Гилта, Мансур, обе Матильды, пациенты Аделии, клиенты Гилты, друзья, соседи, приходской староста и просто те, кто был заинтересован, – все искали ребёнка, чувствуя всё возрастающее отчаяние.

«Мальчик был непоседлив в замке и хотел пойти на рыбалку», – сказал Мансур Аделии, настолько невозмутимый, что казался почти окаменевшим. «Я пошёл с ним. Потом этот маленький и толстый», – он имел в виду Матильду Б. – «позвал меня в дом починить ножку стола. Когда я вышел, его уже не было». Араб избегал встречаться с ней взглядом, что говорило ей о его расстроенности. «Можешь передать женщине мои извинения», – сказал он.

Гилта не винила его, никого не винила; ужас был слишком велик, чтобы перерасти в гнев. Её тело сморщилось, превратившись в гораздо более маленькую, пожилую женщину; она не могла усидеть на месте. Они с Мансуром уже объездили всю реку, спрашивая всех встречных, не видели ли они мальчика, и прыгая в лодки, чтобы сорвать покровы со всего спрятанного. Сегодня они допрашивали торговцев у Великого моста.

Аделия не пошла с ними. Всю ночь она просидела у окна, залитого солнцем, наблюдая за рекой. Сегодня она села на место Ульфа и продолжала смотреть на реку, охваченная таким ужасным горем, что не могла пошевелиться, хотя в любом случае осталась бы на берегу. «Это река», – сказал Ульф, и она мысленно слушала его снова и снова, потому что, если бы она перестала слушать, то услышала бы его крик.

Роули, хромая, пробирался сквозь камыши и пытался увести её. Он говорил что-то, держал её. Казалось, он хотел, чтобы она отправилась в замок, где ему пришлось остаться из-за занятости на выездном заседании. Он всё время упоминал короля; она почти не слышала его.

«Простите, — сказала она, — но я должна остаться здесь. Видите ли, это река. Река их уносит».

«Как река может их забрать?» — мягко произнес он, думая, что она сошла с ума, какой она, конечно же, и была.

«Не знаю», — сказала она ему. «Мне придётся остаться здесь, пока не узнаю».

Он изводил её. Она любила его, но недостаточно, чтобы идти с ним вместе; ею руководила другая, более властная любовь.

«Я вернусь», — сказал он наконец.

Она кивнула, едва заметив, что он ушел.

День был прекрасный, солнечный и тёплый. Некоторые из проплывавших мимо лодочников, знавшие о случившемся, подбадривали женщину на берегу, сидевшую на перевёрнутом ведре с собакой рядом. «Не волнуйся, утёнок. Может, он где-нибудь заигрался. Он ещё как фальшивый пенни появится». Другие отводили от неё взгляд и молчали.

Она их тоже не видела и не слышала. Она видела лишь обнажённое, тощее тело Ульфа, которое дергалось в руках Гилты, державшей его над ванной, готовясь опустить в воду.

Это река.

Она приняла решение, когда ближе к вечеру мимо проплывали на своей лодке сестра Вероника и сестра Вальбурга. Вальбурга увидела её и подплыла к берегу. «Не читайте нам нотаций, хозяйка. Настоятель не прислал достаточно припасов, чтобы прокормить котёнка, и нам придётся снова подниматься с новыми. Но мы снова сильны, правда, сестра? Сильны силой Божьей».

Сестра Вероника была обеспокоена: «Что случилось, госпожа? Вы выглядите усталой».

«Неудивительно», — сказала Вальбурга. «Устала за нами присматривать. Она ангел, да благословит её Господь».

Это река.

Аделия встала из ведра. «Я пойду с тобой, если можно».

Довольные, они помогли ей сесть в лодку и усадили её на кормовую банку, подтянув колени к подбородку и поставив под ноги клетку с курами. Они рассмеялись, когда Сейфгард – «Старый Вонючка», как они его называли, – недовольно поплелся за ними по буксирной тропе.

Настоятельница Джоан, говорили они, возвещала миру, что святой Петр был оправдан, ибо когда столько людей болело, а умерли только двое, и один из них был пожилым? Святая была испытана и не была признана невинной.

Две монахини по очереди гребли шестом с такой частотой, что это говорило о том, что они ещё не восстановили все силы, но они не придали этому особого значения. «Вчера было тяжелее, — сказала Вальбурга, — когда мы гребли каждый своей лодкой. Но сила Господня была на нашей стороне». Она смогла пройти дальше всех, прежде чем отдохнуть; тем не менее, Вероника двигалась более гибко и экономно, и её фигура выглядела красивее, когда её тонкие руки опирались на шест и поднимали его, едва взбалтывая воду, которая становилась янтарной в лучах заходящего солнца.

Трампингтон проплыл мимо. Гранчестер…

Они находились на участке реки, который Аделия не исследовала в день своего путешествия с Мансуром и Ульфом. Здесь река разделялась, образуя две реки: Кам на юге и Кам, впадающий в неё с востока.

Лодка повернула на восток. Вальбурга, стоявшая у руля, ответила на вопрос Аделии – первый, который она задала. «Это? Это «Гранта». Она доставит нас к якорным стоянкам».

«И к твоей тёте», — сказала Вероника, улыбаясь. «Это также переносит нас к твоей тёте, сестра».

Вальбурга ухмыльнулась. «Вот именно. Она удивится, увидев меня дважды за неделю».

С течением реки местность преобразилась, превратившись в плоскую возвышенность, где тростник и ольха отступили, уступив место густой траве и более высоким деревьям. В сумерках Аделия разглядела вместо дамб живые изгороди и заборы. Луна, до этого представлявшая собой тонкую круглую пластинку на вечернем небе, обрела форму.

Сейфгард начал хромать, и Вероника сказала, что ему, бедняжке, лучше ехать с ними. Как только куры перестали протестовать против его присутствия, наступила тишина, нарушаемая лишь последним щебетом птиц.

Вальбурга подвела лодку к заливу, откуда тропинка вела к ферме. Выбираясь из лодки, она сказала: «Не вздумай таскать всё это барахло одна, сестра. Позови стариков тебе помочь».

«Они это сделают».

«И вы сможете справиться с этим самостоятельно?»

Вероника кивнула и улыбнулась. Вальбурга сделала реверанс Аделии и помахала им рукой.

Река Гранта становилась всё уже и темнее, пробираясь через извилистую, неглубокую долину, где буки местами спускались к воде, и Веронике приходилось пригибаться, чтобы уклоняться от ветвей. Она остановилась, чтобы зажечь фонарь, который поставила на доску у ног так, чтобы он освещал чёрную воду перед собой примерно на ярд и отражал зелёные глаза какого-то животного, которое посмотрело на них, прежде чем скрыться в зарослях.

Когда они прошли сквозь деревья, луна снова появилась, озарив чёрно-белый пейзаж пастбища и живой изгороди. Вероника направилась к левому берегу. «Конец пути, хвала Господу», — сказала она.

Аделия посмотрела вперёд и указала на огромный плоский силуэт вдалеке. «Что это?»

Вероника обернулась. «Туда? Это Уондлбери-Хилл».

Конечно, так оно и есть.

Казалось, на вершине холма приземлилась крошечная мерцающая звезда, обманчивая по своей природе, так что одно моргание отгоняло ее, а другое возвращало обратно.

Она подвинулась, чтобы Вероника могла вытащить клетку с курятником из-под её ног. «Я подожду здесь», — сказала она.

Монахиня с сомнением посмотрела на нее, а затем на корзины, все еще находящиеся в лодке, которые нужно было отнести к невидимым якорным стоянкам.

Аделия сказала: «Ты не мог бы оставить фонарь у меня?»

Сестра Вероника склонила голову набок: «Боишься темноты?»

Аделия обдумала вопрос. «Да».

«Тогда оставь его себе, и да хранит тебя Господь. Я скоро вернусь». Монахиня взвалила мешок на плечо и, держа ящик в другой руке, пошла по залитой лунным светом тропинке, ведущей к деревьям.

Аделия подождала, пока она ушла, затем вынесла Сейфгарда на берег, взяла фонарь, подняла его, чтобы убедиться, что свеча горит хорошо и крепко, и пошла дальше.

Некоторое время река и её тропинка петляли в том же направлении, куда она направлялась, но, пройдя, наверное, милю, она поняла, что это уведёт её слишком далеко на юг. Она оставила путь, чтобы держаться на восток, по вороньему пути, – вот только ворону не остановили бы препятствия, которые теперь встречались Аделии: обширные заросли ежевики, холмики и овраги, скользкие после недавнего дождя, плетни, через которые иногда можно было перелезть или проползти, а иногда нет.

Если бы человеческие глаза смотрели с холма Уондлбери, они бы увидели крошечный, блуждающий огонёк, блуждающий по тёмной местности, блуждающий туда-сюда с кажущейся бесцельностью, пока Аделия обходила одно препятствие за другим. Иногда свет замирал, потому что она падала, и падала неловко, пытаясь удержать фонарь от удара о землю и погасания. Сейфгард стоял рядом, пока она не вставала.

Иногда, не слыша этого, она пугалась оленя или лисицы, перебегавших ей дорогу, — ее собственное рыдающее дыхание было слишком громким, чтобы расслышать что-либо еще, хотя она рыдала не от горя или изнеможения, а от усилий.

Однако наблюдатель на холме Уондлбери, если бы там был наблюдатель, мог бы заметить, что, несмотря на все его капризы, маленький огонек приближался.

Аделия, пробираясь сквозь долину теней, видела, как холм медленно поднимался, пока не затмил собой всё остальное впереди. Звезда, запутавшаяся на его челе, больше не мерцала, а излучала ровный свет.

Её чуть не стошнило, когда она шла, от собственной глупости. Почему я сразу не пошла сюда? Тела детей сказали мне, сказали. Мел, говорили они. Нас убили на мелу. Река зациклилась на мне. Но река ведёт к Уондлбери-Хилл. Мне следовало бы знать.

Исцарапанная и истекающая кровью, хромая, но с зажженным фонарем, она с трудом поднялась на ровную поверхность и обнаружила, что это то самое место на Римской дороге, где приор Джеффри когда-то кричал всем, кто соглашался его слушать, что он не может мочиться.

Вокруг никого не было; действительно, уже было поздно, и луна стояла высоко, но Аделия словно растворилась во времени; не было прошлого, где жили люди; не было ребёнка по имени Ульф, она перестала его слышать и видеть; была гора, и ей нужно было добраться до её вершины. Следуя за собакой, она пошла по крутой тропе, не вспоминая, когда впервые пошла по ней, просто зная, что это правильный путь.

Добравшись до вершины, она в изумлении искала мерцающий свет, теряясь в догадках, что он привёл её издалека, а теперь исчез. О Боже, пусть он не погаснет. В темноте, среди бескрайних кочек, она никогда не найдёт нужное место.

Она увидела его – свет сквозь кусты впереди – и побежала, забыв о неровностях земли. На этот раз, когда она упала, фонарь погас. Неважно. Она поползла.

Это был странный свет, не огонь и не рассеянное пламя свечей – скорее луч, направленный вверх. Она потянулась к нему, но руки ничего не нащупали, и её резко дернуло вперёд, так что она оказалась на склоне. Сейфгард смотрела прямо перед собой, и вот он, в трёх ярдах от неё, в центре чашеобразной впадины. Это был не огонь и не фонари. Там никого не было. Свет исходил из дыры в земле. Это была зияющая пасть ада, освещённая пламенем внизу.

Тогда Аделии пришлось прибегнуть к помощи всего её образования, каждой крупицы натурфилософии, каждой доказанной гипотезы, каждой меры здравого смысла, противопоставленной неразумию, чтобы побороть панический вой, заставивший её с воем и рыданиями выползти из норы. Она молила об избавлении: « От ночных ужасов, Боже Всемогущий, защити меня».

«Это не Яма », — чопорно произнес голос в ее голове. «Это яма ».

Конечно, это была яма. Просто яма. И Ульф был в ней.

Она поползла вперёд и ударилась коленом обо что-то, лежавшее в траве и казавшееся всего лишь частью земли, но через минуту её руки, исследуя землю, обнаружили, что это нечто рукотворное – огромное и массивное колесо. Она переползла через него, обнаружив, что оно покрыто дерном.

Она вытянула руку, чтобы остановить Сейфгарда, а затем с медлительностью черепахи вытянула шею, чтобы заглянуть за край ямы.

Не яма. Шахта, около шести футов в ширину, и одному Богу известно, какой глубины – свет, поднимающийся со дна, сглаживал расстояние – но глубокая. Лестница вела вниз, в белизну – белую, совершенно белую, насколько хватало глаз.

Мел. Конечно, это был мел, мел на телах погибших детей.

Ракшаса не выкопал его; подобные раскопки потребовали труда сотен людей. Он нашёл его и использовал. И как он его использовал.

Неужели все эти углубления на холме были именно этим? Засыпанными входами в шахты? Но кому понадобился мел в таких масштабах?

Это неважно; их цель теперь не имеет значения. Ульф там, внизу.

Убийца тоже. Он поджёг это место – там внизу факелы; это свет, который видел пастух. Господи, мы должны были его найти; мы шли по этому зловонному холму, огибая каждую впадину, чтобы заглянуть внутрь; как же мы пропустили это открытое приглашение в преисподнюю?