Лил дождь. Горгульи извергали воду с крыши монастырской дорожки в неухоженный сад в его центре. Настоятельница Джоан встретила приора, поблагодарив его с чопорной вежливостью. Аделия отнесла его мокрый плащ на кухню сушиться.

К тому времени, как она вернулась, приор Джеффри был один. «Благослови эту женщину», — сказал он. «Полагаю, она подозревает меня в попытке украсть кости Маленького Святого Петра, пока она находится в таком невыгодном положении».

Аделия была рада его видеть. «Вы здоровы, приор?»

«Ну, неплохо», — подмигнул он ей. «Пока что всё идёт хорошо».

Он был стройнее, чем прежде, и выглядел бодрее. Она испытала облегчение от этого, а также от его миссии. «Их грехи кажутся такими незначительными, кроме как для них самих», – сказала она о монахинях. В самые страшные моменты, когда они думали, что находятся на грани смерти, она слышала, как большинство своих пациентов боялись адского пламени. «Сестра Вальбурга съела немного колбасы, которую несла отшельникам вверх по реке, но по её страданиям можно было подумать, что она – Всадник Апокалипсиса и Вавилонская блудница в одном лице».

Действительно, Аделия уже отмахнулась от обвинений брата Гилберта в адрес монахинь. Врач узнал множество секретов от тяжелобольной пациентки, и Аделия нашла этих женщин, возможно, неряшливыми, недисциплинированными, в основном неграмотными – все эти недостатки она списала на халатность их настоятельницы, – но не безнравственными.

«Она примирится через Христа за колбасу», — торжественно произнес настоятель Джеффри.

К тому времени, как он закончил исповедовать сестёр на первом этаже, уже стемнело. Аделия ждала его у кельи сестры Вероники в конце ряда, чтобы осветить ему путь наверх.

Он помолчал. «Я причастил сестру Одилию».

«Приор, я надеюсь, что ее еще удастся спасти».

Он похлопал её по плечу. «Даже ты не можешь творить чудеса, дитя моё». Он оглянулся на келью, которую только что покинул. «Я беспокоюсь за сестру Веронику».

«Я тоже». Молодая монахиня была больна сильнее, чем следовало.

«Исповедь не облегчила чувство греха этого ребёнка», — сказал настоятель Джеффри. «Те, кто святой человек, как она, могут быть слишком боятся Бога, и это может стать для них крестом. Для Вероники кровь нашего Господа ещё не остыла».

Увидев, как он, жалуясь, поднимается по скользким от дождя ступеням, Аделия вернулась к келье Одилии. Больная лежала, как и несколько дней, её скрюченные, пропитанные землей руки теребили одеяло, пытаясь сбросить его.

Аделия накрыла её, вытерла стекающее со лба помазание и попыталась накормить её желе из телячьих ножек Гилты. Старуха сжала губы. «Это придаст тебе сил», — взмолилась Аделия. Но это было бесполезно; душа Одилии жаждала освободиться от опустошённого, измученного тела.

Покинуть ее было равносильно бегству, но Гилта и Матильды ушли на ночь, хотя и неохотно, и, поскольку настоятельница и она сама были рядом, Аделия должна была позаботиться о том, чтобы накормили других сестер.

Вальбурга, которая раньше была «Сестрой-толстушкой» Ульфа, а теперь значительно похудела, сказала: «Господь простил меня; слава Господу».

«Я так и думал. Открой рот».

Но после нескольких ложек монахиня снова забеспокоилась: «Кто теперь будет кормить наших отшельников? Грех есть, когда они голодают».

«Я поговорю с приором Джеффри. Открой. Один за Отца. Хорошая девочка. Один за Святого Духа…»

У сестры Агаты, живущей по соседству, снова случился приступ тошноты после трёх ложек. «Не волнуйтесь, — сказала она, вытирая рот. — Завтра мне станет лучше. Как дела у остальных? Я хочу узнать правду прямо сейчас».

Аделии нравилась Агата, монахиня, которая была достаточно смела, или достаточно пьяна, чтобы спровоцировать брата Гилберта на пиру в Гранчестере. «Большинство уже лучше», — сказала она, а затем, в ответ на вопросительный взгляд Агаты, добавила: «Но сестра Одилия и сестра Вероника всё ещё не так здоровы, как мне бы хотелось».

«О, только не Одилия», — настойчиво сказала Агата. «Она — старая добрая палка. Мария, Матерь Божия, заступись за неё».

А Вероника? Никакого заступничества за неё? Странное упущение; это было очевидно, когда другие монахини спрашивали о своих сёстрах во Христе; только Вальбурга, которая была примерно того же возраста, спросила о ней.

Возможно, негодование вызывали красота и молодость девушки, а также тот факт, что она была явной фавориткой настоятельницы.

«В самом деле, любимая», – подумала Аделия. Лицо Джоан выражало муку, свидетельствующую о великой любви, когда она смотрела на страдания Вероники. Чувствуя теперь, что любовь существует во всех её проявлениях, Аделия искренне жалеет эту женщину и задавалась вопросом, не является ли энергия, которую она вкладывает в охоту, способом перенаправить страсть, из-за которой её, как монахиню, да ещё и облечённую властью, должно быть, терзало чувство вины.

Осознавала ли сестра Вероника, что является объектом вожделения? Скорее всего, нет. Как сказал настоятель Джеффри, в девушке чувствовалась некая потусторонность, свидетельствующая о духовной жизни, которой не хватало остальным членам монастыря.

Но другие монахини, должно быть, об этом знают. Молодая монахиня не жаловалась, но синяки на её коже свидетельствовали о том, что над ней издевались.

Когда он закончил в верхних камерах, Аделия заставила настоятеля омыть руки бренди. Эта процедура его озадачила. «Обычно я принимаю его внутрь. Но теперь я не буду сомневаться ни в чём, что вы от меня требуете».

Она подвезла его к воротам, где его ждал конюх с двумя лошадьми. «Это языческое место», – сказал он, помедлив. «Возможно, дело в архитектуре или в варварских монахах, которые его построили, но, находясь там, я всегда больше думаю о Рогатом, чем о святости, и на этот раз я говорю не о настоятельнице Джоан. Одно только расположение этих келий…» Он поморщился. «Мне не хочется оставлять тебя здесь – да ещё и с такой незначительной помощью».

«У меня есть Гилта и Матильды, — сказала ему Аделия, — и, конечно, Сейфгард».

«Гилта с тобой? Почему я её не видел? Тогда не о чем беспокоиться: эта женщина способна в одиночку рассеять силы тьмы».

Он благословил её. Жених взял у него ковчежец с миром, положил его в седельную сумку, посадил на коня, и они уехали.

Дождь прекратился, но луна, которая должна была быть полной, была затянута тяжёлыми облаками. После того, как они скрылись из виду, Аделия постояла ещё минуту-другую, прислушиваясь к затихающему в темноте топоту копыт.

Она не сказала настоятелю, что Гилта не оставалась на ночь и что именно ночью она начинала бояться.

«Язычество», – произнесла она вслух. «Даже настоятель чувствует это». Она вернулась в монастырь, но оставила ворота открытыми; её пугало не то, что снаружи монастыря, а сам монастырь; в нём не было ни воздуха, ни Божьего света, даже в часовне не было окон, лишь бойницы в стенах из тяжёлого, ничем не украшенного камня, отражавшие дикость, которой они были призваны противостоять.

Но оно проникло, подумала Аделия. Ужасно древняя гробница в часовне, напоминающая горбатого хребта, была украшена резьбой, изображающей волков и драконов, кусающих друг друга. Свитки на алтаре окружали фигуру с поднятыми руками, возможно, Лазаря, хотя свет свечей придавал ей демонический вид. Листва, окружавшая своды келий, напоминала наступающий лес, оплетающий опоры плющом и лианами.

Ночью, сидя у койки монахини, она, не верившая в существование дьявола, обнаружила, что прислушивается к нему и слышит крик совы. Для Аделии, как и для приора Джеффри, двадцать зияющих дыр, десять внизу и десять наверху, в которых были сложены монахини, лишь усиливали ощущение варварства. Когда её позвали в другую келью, ей пришлось с трудом преодолеть жуткие чёрные ступени и узкий уступ, ведущий туда.

Днем, когда Гилта и Матильды возвращались, принося с собой шум и здравый смысл, она позволяла себе час или два отдыха в покоях настоятельницы, но даже тогда два ряда келий наполняли ее изнуряющую дремоту упреком, словно это были могилы отшельников.

Сегодня вечером, когда она шла по монастырю, чтобы заглянуть к сестре Веронике, свет её фонаря оживил уродливые верхушки капителей колонн. Они скорчили ей рожицы. Она была рада, что рядом с ней собака.

Вероника ворочалась в своей кроватке, прося Бога о прощении. «Прости меня, Господи, что я не с Тобою. Удержи гнев Твой от моих грехов, Владыка, ибо я бы пришла к Тебе, если бы могла…»

«Чепуха, — сказала ей Аделия. — Бог тобой совершенно доволен и хочет, чтобы ты жила. Открой рот и съешь немного студня из телячьих ножек».

Но Вероника, как и Одиллия, не ела. В конце концов, Аделия дала ей половинку опиумной таблетки и сидела с ней, пока она не подействовала. Это была самая пустая келья из двадцати, единственным украшением которой был крест, сплетённый из ивовых прутьев, как и все настенные распятия монахинь.

Где-то в болоте гудела выпь. Вода капала на камни снаружи с такой регулярностью, что нервы Аделии напрягались. Она услышала рвоту из кельи сестры Агаты, расположенной дальше по монастырю, и подошла к ней.

Опорожнение ночного горшка означало покинуть монастырь. Когда она вернулась, из-за разошедшейся тучи проглянул лунный свет, и Аделия увидела фигуру мужчины у одной из колонн дорожки.

Она закрыла глаза, чтобы не слышать этого, затем открыла их и пошла вперед.

Это была игра теней и блеска дождя. Там никого не было. Она оперлась рукой о колонну, тяжело дыша; фигура была с рогами. Охранник, казалось, ничего не заметил, но он редко это замечал.

«Я очень устала», — подумала она.

Настоятельница Иоанна резко закричала из кельи Одилии...

После молитв Аделия и настоятельница завернули тело больной в простыню и отнесли его в часовню. Они положили его на импровизированный катафалк из двух столов, покрытых тканью, и зажгли свечи у изголовья и в ногах.

Настоятельница осталась, чтобы отслужить панихиду. Аделия вернулась в кельи, чтобы посидеть с Агатой. Все монахини спали, за что она была благодарна: им не придётся узнать о смерти до утра, когда они восстановятся.

Если, конечно, утро когда-нибудь наступит в этом ужасном месте, подумала она. «Язычник», – сказал настоятель. На таком расстоянии мощное контральто, эхом доносящееся из часовни, звучало не столько как христианский реквием, сколько как плач по павшему воину. Была ли это смерть Одилии или какой-то элемент в самих камнях, вызывавший в памяти образ рогатой фигуры в монастыре?

«Усталость, — снова сказала себе Аделия. — Ты устала».

Но образ не исчезал, и, чтобы избавиться от него, она использовала воображение, чтобы перенести его в другую фигуру, более пухлую, более забавную, бесконечно любимую, пока вместо ужаса не появился Роули. Ощущая это утешительное присутствие снаружи, она уснула.

Сестра Агата умерла следующей ночью. «Кажется, её сердце просто перестало биться», — написала Аделия в послании настоятелю Джеффри. «С ней всё было хорошо. Я этого не ожидала». И я плакала из-за неё.

Благодаря отдыху и хорошей еде Гилты оставшиеся монахини быстро поправились. Вероника и Вальбурга, будучи моложе остальных, встали на ноги раньше, чем хотелось бы Аделии, хотя сопротивляться их приподнятому настроению было трудно. Однако их настойчивое желание подняться вверх по реке и снабдить брошенных отшельников было неразумным, тем более что, чтобы взять с собой достаточно еды и топлива, одной монахине предстояло управлять одной плоскодонкой, а её сестре – другой.

Аделия обратилась к настоятельнице Джоан с просьбой прекратить изнурять себя.

Измученная сама, она поступила так бестактно: «Они всё ещё мои пациенты. Я не могу этого допустить».

«Они всё ещё мои монахини. А отшельницы — моя ответственность. Время от времени сестра Вероника особенно нуждается в свободе и уединении среди них; она искала их, и я всегда ей их предоставляла».

«Приор Джеффри обещал снабжать отшельников».

«Я не имею никакого мнения об обещаниях приора Джеффри».

Это был не первый, не второй и не третий раз, когда Джоан и Аделия сталкивались лбами. Настоятельница, сознавая, что её многочисленные отлучки поставили монастырь и монахинь на грань разорения, невольно пыталась сохранить свою власть, противостоя Аделии.

Они спорили из-за «Сейфгарда»: настоятельница сказала, что от него воняет, и это действительно было так, но не сильнее, чем из-за условий жизни монахинь. Они спорили из-за назначения опиума, и настоятельница решила встать на сторону Церкви. «Боль — это дар Божий, и только Бог может её избавить».

«Кто это сказал? Где в Библии об этом сказано?» — вопрошала Аделия.

«Мне сказали, что это растение вызывает привыкание. У людей формируется привычка к нему».

«Они не будут. Они не знают, что принимают. Это временная панацея, снотворное, чтобы облегчить их страдания».

Возможно, именно потому, что она выиграла тот спор, она проиграла этот. Обе монахини получили разрешение от настоятельницы отвезти припасы отшельницам, и Аделия, понимая, что больше ничего сделать не может, покинула монастырь через два дня.

В то же самое время в Кембридже состоялась выездная сессия суда.

Шум и так был оглушительным, но для Аделии, чьи уши уже привыкли к тишине, он был словно избит. Под тяжестью тяжёлой аптечки, путь от монастыря был тяжёлым, и теперь, желая лишь вернуться к старому Бенджамину и отдохнуть, она стояла в толпе на другой стороне Бридж-стрит, пока проходил парад.

Сначала она не поняла, что это выездная сессия; кавалькада музыкантов в ливреях, трубящих в трубы и бьющих в тамбуры, перенесла ее обратно в Салерно, на неделю перед Пепельной средой, когда в городе начался карнавал , несмотря на все усилия Церкви его предотвратить.

Вот появились ещё барабанщики и сторожа в таких богато украшенных ливреях, с огромными золотыми булавами на плечах. И небеса, епископы в митрах и аббаты на убранных лошадях, один или два из которых даже махали руками. И комичный палач в капюшоне и с топором…