«Вот именно», — сказал Ульф. «Он даёт им капельку «Грегори». Он прищурился и обнажил зубы. «Выпей глоток, моя красотка, и пойдём со мной в рай».

Это была карикатура на подлую злобу, которая охлаждала весеннее тепло.

АДЕЛИЯ СНОВА ПОЗОРВАЛАСЬ, когда на следующее утро сидела в святилище конторы с окнами в свинцовых переплётах на Замковой горе. Комната была завалена документами и сундуками, запертыми цепями с замками – суровая, мужская комната, построенная для того, чтобы отпугивать потенциальных заёмщиков и совсем не принимать женщин. Мастер Де Барк из компании братьев Де Барк принял её с неохотой и ответил отказом на её просьбу.

«Но аккредитив был выписан и на Симона Неаполитанского, и на мое имя», — возразила Аделия и услышала, как ее голос поглощается стенами.

Де Барк протянул палец и подвинул к ней через стол свиток пергамента с печатью. «Прочтите сами, сударыня, если вы способны понимать латынь».

Она прочитала его. Среди пунктов «прежде», «почему» и «соблюдение этого» банкиры Лукки в Салерно, эмитенты, обещали выплатить от имени заявителя, короля Сицилии, братьям де Барк из Кембриджа суммы, которые потребуются Симону Неаполитанскому, бенефициару. Другие имена не упоминались.

Она подняла взгляд на его толстое, нетерпеливое, равнодушное лицо. Как же легко оскорбить человека, если у него нет денег. «Но это было само собой разумеющимся», — сказала она. «Я была равной мастеру Саймону в этом деле. Меня выбрали для этого».

«Я уверен, что вы так и есть, госпожа», — сказал Мастер Де Барк.

Он думает, что я пришла к Саймону как шлюха. Аделия выпрямилась, расправив плечи. «Заявка в банк Салерно или королю Вильгельму на Сицилию подтвердит мою личность».

«Тогда сделайте это, сударыня. А пока…» Мастер де Барк взял колокольчик со стола и позвонил, чтобы позвать своего клерка. Он был занят.

Аделия осталась сидеть на месте. «На это уйдут месяцы». У неё не было денег даже на то, чтобы оплатить отправку письма. Когда она пошла посмотреть, в комнате Саймона было всего несколько обрезанных пенни; либо он собирался обратиться к этим банкирам за добавкой, либо хранил то, что у него было, в кошельке, который забрал его убийца. «Можно мне занять, пока…»

«Мы не выдаем кредиты женщинам».

Она сопротивлялась, когда продавец взял её под руку и вывел. «Тогда что же мне делать?» Нужно было оплатить счёт аптекарю, заказать гравировку на надгробии Саймона у каменщика, Мансуру нужны были новые сапоги, ей нужны были новые сапоги…

«Госпожа, мы — христианская организация. Советую вам обратиться к евреям. Они — избранные ростовщики короля, и, насколько я знаю, вы к ним близки».

Вот оно, в его глазах. Она была женщиной и любовницей еврея.

«Вы знаете положение евреев, — в отчаянии сказала она. — Сейчас у них нет доступа к своим деньгам».

На мгновение лицо Мастера Де Барка покрылось мурашками. «Разве нет?» — спросил он.

Поднимаясь на холм, Аделия и Сейфгард прошли мимо тюремной повозки с нищими; сторож замка собирал их в ожидании приговора на предстоящем выездном заседании. Женщина трясла прутья костлявыми руками.

Аделия смотрела ей вслед. Как же мы бессильны, когда нас ничто не ждёт.

Никогда в жизни она не оставалась без денег. Мне нужно домой. Но я не могу, пока не найдут убийцу, да и тогда как я смогу уехать? Она отмахнулась от имени; рано или поздно ей придётся его бросить… В любом случае, я не могу путешествовать. У меня нет денег.

Что делать? Она была Руфью среди чужой кукурузы. Руфь решила свою проблему, выйдя замуж, что в данном случае было невозможным.

Существовала ли она вообще? Пациентов перенаправляли в замок, пока она там была, и, в перерывах между уходом за Роули, она и Мансур оказывали им помощь. Но почти все были слишком бедны, чтобы платить наличными.

Её тревога не утихла, когда, войдя в башню замка вместе с Сейфгардом, она обнаружила сэра Роули уже одетым и проснувшимся, сидящим на кровати и болтающим с сэром Джоселином Гранчестерским и сэром Жервасом Котонским. Она поспешила к нему и раздраженно бросила Гилте, стоявшей, словно часовой, в углу: «Он, должно быть, отдыхает». Она проигнорировала двух рыцарей, поднявшихся при её входе – Жервас неохотно и только по знаку своего спутника. Она пощупала пульс пациента. Он был ровнее её собственного.

«Не сердитесь на нас, сударыня», — сказал сэр Джоселин. «Мы пришли выразить сочувствие сэру Роули. Слава Богу, что вы с доктором были рядом. Несчастный Актон… нам остаётся только надеяться, что суд не позволит ему избежать верёвки. Мы все согласны, что повешение — это слишком суровая мера для него».

«Да неужели?» — резко спросила она.

«Леди Аделия не одобряет повешение; у неё более жестокие методы», — сказал Роули. «Она бы всех преступников угостила щедрой порцией иссопа».

Сэр Джоселин улыбнулся: «Как это жестоко ».

«И ваши методы эффективны, да?» — спросила Аделия. «Ослепление, повешение и отрубание рук делают нас всех безопаснее в наших постелях, не так ли? Убейте Роджера Актонского, и преступлений больше не будет?»

«А убийца детей, сударыня?» — мягко спросил сэр Жослен. «Что бы вы с ним сделали?»

Аделия не спешила с ответом.

«Она колеблется, — с отвращением сказал сэр Джервас. — Что она за женщина?»

Она считала узаконенную смерть наглостью со стороны тех, кто её навязывал – так легко и порой по такой ничтожной причине, – потому что для неё, желавшей её спасти, жизнь была единственным истинным чудом. Она была женщиной, которая никогда не сидела рядом с судьёй и не стояла рядом с палачом, но всегда держалась за решётку вместе с обвиняемым. Попала бы я в это место, если бы он или она были рождены для этого? Будь я рождена для того же, для чего он или она, поступила бы я иначе? Если бы кто-то другой, а не два врача из Салерно, подобрал бы ребёнка на Везувии, съежился бы он там, где съежился этот мужчина или эта женщина?

Для неё закон должен был стать точкой, где дикость заканчивается, потому что цивилизация стояла у неё на пути. Мы не убиваем, потому что выступаем за улучшение. Она полагала, что убийца должен умереть, и, несомненно, умрёт – это будет убийство бешеного животного, но врач внутри неё всегда задавался вопросом, почему оно стало бешеным, и горевал о том, что не знает.

Она отвернулась от них, чтобы подойти к столику с лекарствами, и впервые заметила, как неподвижно стоит Гилта. «Что случилось?»

Экономка выглядела измождённой, внезапно постаревшей. Её руки были плоские и поддерживали небольшой тростниковый ларец, подобно тому, как верующие принимают освящённый хлеб от священника, прежде чем положить его в рот.

Роули крикнул со своей кровати: «Сэр Джоселин принес мне сладости, Аделия, но Гилта не разрешает мне их есть».

«Нет, — сказал Жослен. — Я всего лишь их носильщик. Леди Болдуин попросила меня отнести их наверх».

Гилта встретилась взглядом с Аделией, затем опустила взгляд на гроб. Опираясь на него одной рукой, она слегка приподняла крышку другой.

Внутри, на красивых листьях, словно яйца в гнезде, лежали разноцветные, ароматные, ромбовидные конфеты-жифы.

Женщины уставились друг на друга. Аделия почувствовала себя плохо. Стоя спиной к мужчинам, она молча вымолвила: «Яд?»

Гилта пожала плечами.

«Где Ульф?»

«Мансур», — беззвучно ответила Гилта. — «Безопасно».

Аделия медленно произнесла: «Доктор запретил сэру Роули конфи».

«Тогда передайте их нашим гостям», — крикнул Роули с кровати.

«Нам не спрятаться от Ракшасы, — подумала Аделия. — Мы — мишени; где бы мы ни были, мы стоим на виду, словно соломенные чучела, по которым он может стрелять».

Она кивнула в сторону двери и повернулась к мужчинам, в то время как следом за ней из комнаты вышла Гилта, унося с собой гроб.

Лекарства. Аделия поспешно проверила их. Все пробки были на месте, коробки аккуратно сложены, как они с Гилтой всегда их оставляли.

«Ты несёшь чушь, — подумала она. — Он где-то снаружи; он не мог ничего испортить». Но вчерашний кошмар, вызванный ракшасом с крыльями, не отпускал её, и она знала, что перепробует все травы, все сиропы на столе, прежде чем дать их.

Он снаружи? Он был здесь? Он сейчас здесь?

Позади нее разговор, как всегда среди рыцарей, перешел на тему лошадей.

Она заметила Джервейса, развалившегося в кресле, потому что чувствовала, что он её замечает . Его фразы были хриплыми и отвлеченными. Когда она взглянула на него, его взгляд превратился в нарочитую ухмылку.

Убийца или нет, подумала она, ты — скотина, и твоё присутствие — оскорбление. Она подошла к двери и придержала её. «Пациент устал, господа».

Сэр Джоселин встал. «Нам очень жаль, что мы не увидели доктора Мансура, правда, Жервас? Передайте ему, пожалуйста, наше почтение».

«Где он?» — спросил сэр Джервас.

«Улучшаю арабский язык раввина Гоце», — сказал ему Роули.

Проходя мимо неё по пути к выходу, Жервас пробормотал, словно обращаясь к своему спутнику: «Какая роскошь – еврей и сарацин в королевском замке. Какого чёрта мы вообще отправились в крестовый поход?»

Аделия захлопнула за ним дверь.

Роули сердито сказал: «Черт возьми, женщина, я как раз направлял разговор в Аутремер, чтобы узнать, кто где и когда; кто-нибудь мог проговориться о другом».

«Правда?» — потребовала она.

«Ты слишком быстро их выпроводил, чёрт возьми». Аделия осознала, насколько раздражителен период восстановления сил. «Как ни странно, брат Гилберт признался, что был на Кипре примерно в нужное время».

«Брат Гилберт был здесь?»

И приор Джеффри , и шериф Болдуин , и аптекарь с отваром, который, как он клялся, залечит рану за считанные минуты, и раввин Гоцце. «Я популярный человек. Что случилось?» Потому что Аделия с такой силой швырнула на стол коробку с порошком лопуха, что крышка отвалилась, выбрасывая облако зелёной пыли.

«Ты непопулярна», — сказала она, стиснув зубы. «Ты труп. Ракшаса отравит тебя».

Она вернулась к двери, зовя Гилту, но экономка уже поднималась по лестнице, всё ещё держа гроб. Аделия выхватила его у неё, открыла и сунула под нос Роули. «Что это?»

«Боже мой, — сказал он. — Мармелад».

«Я тут расспрашивала», — сказала Гилта. «Девочка передала их одному из часовых, сказав, что они от её госпожи для бедняка в башне. Леди Болдуин собиралась отнести их наверх, но сэр Джоселин сказал, что спасёт ей ноги. Он всегда вежливый джентльмен, не то что другие».

Гилта не была согласна с сэром Джервасом.

«А маленькая девочка?»

«Сентри — один из тех, кого король прислал из Лондона охранять евреев. Его зовут Барни. Он говорит, что не знал её».

Мансур и Ульф были вызваны, чтобы обсудить этот вопрос на совещании.

«Это могут быть просто мармеладки, судя по всему», — сказал Роули.

«Пососи и посмотри», — резко сказал ему Ульф. «Что думаешь, хозяйка?»

Аделия взяла один пинцетом и понюхала. «Не могу сказать».

«Давайте проверим их, — сказал Роули. — Отправим их в камеры к Роджеру Актонскому, с нашими поздравлениями».

Соблазн был велик, но вместо этого Мансур отвел их во двор, чтобы бросить гроб в огонь кузницы.

«В эту комнату больше не будут заходить посетители», — распорядилась Аделия. «И никто из вас, особенно Ульф, не должен покидать замок и бродить по нему в одиночку».

«Черт возьми, женщина, мы никогда его не найдем в таком виде».

Оказалось, что Роули проводил собственное расследование, не вставая с постели, используя свою роль налогового инспектора для допроса посетителей.

От евреев он узнал, что Хаим, согласно своему кодексу, никогда не говорил о своих клиентах и не упоминал о размерах их долгов. Единственными его записями были те, что сгорели или были украдены с тела Симона.

«Если в казначействе в Винчестере нет списка податей, что вполне возможно — я отправил туда своего оруженосца, чтобы выяснить это, — король будет недоволен; евреи обеспечивают значительную часть дохода страны. А когда Генрих недоволен…»

Брат Гилберт заявил, что скорее сгорит, чем обратится к евреям за деньгами. Аптекарь-крестоносец, а также сэр Джоселин и сэр Жервас заявили то же самое, хотя и менее категорично. «Конечно, они вряд ли мне скажут, если скажут, но все трое, похоже, прекрасно устроились благодаря собственным усилиям».

Гилта кивнула. «Они преуспели на Святой Земле. Джон смог открыть свою аптеку, когда вернулся. Джервейс, мерзкий маленький засранец, каким он был в детстве, и сейчас он не стал приятнее, но он прикупил себе ещё земли. А юный Жослен, которому папаша не давал ни капли хлопот, превратил Гранчестер во дворец. Брат Гилберт? Он же брат Гилберт».

На лестнице послышалось тяжёлое дыхание, и вошла леди Болдуин, держась одной рукой за бок, а в другой держа письмо. «Болезнь. В монастыре. Господи, помоги нам. Если это чума…»

Матильда В. последовала за ней.

Письмо предназначалось Аделии и было сначала доставлено в дом Старого Бенджамина, откуда его привезла Матильда В. Это был клочок пергамента, оторванный от какой-то рукописи, что свидетельствовало о крайней срочности, но почерк на нём был чётким и разборчивым.

«Настоятельница Джоан выражает своё почтение госпоже Аделии, помощнице доктора Мансура, о которой она слышала хорошие отзывы. У нас разразилась эпидемия, и я прошу во имя Иисуса и Его дорогой Матери, чтобы упомянутая госпожа Аделия посетила этот монастырь блаженной Святой Радегунды, чтобы затем обратиться к доброму доктору и попросить его совета о том, как облегчить страдания сестёр, которые очень сильны и некоторые близки к смерти».

В постскриптуме говорилось: «Не торговаться о гонорарах. Всё это делать осмотрительно, чтобы избежать распространения тревоги».

Внизу, во дворе, Аделию ждали конюх и лошадь.

«Я пришлю вам немного своего мясного бульона», — сказала леди Болдуин Аделии. «Джоан обычно не тревожится. Должно быть, это ужасно».

Аделия подумала, что христианской настоятельнице, должно быть, следовало бы просить помощи у сарацинского врача.