Аделия, увернувшись от Эктона, спускалась по ступенькам и побежала к могиле. Что она будет делать, когда доберётся туда, её не покидало – она думала только о том, как остановить это ужасное событие.

Сэр Роули Пико бросился за ней, Мансур следовал за ним, Роджер Актонский следовал за ним, остальные незваные гости бросились наперерез. Все столкнулись в грохоте, вое, толчках, ударах, драках, ножах и топтании. Аделия упала под этим.

Такое насилие было ей незнакомо; это была не боль, а сокрушительный удар внезапной, яростной мужской силы. Ботинок сломал ей нос; она закрыла голову, а мир над ней раскололся на острые осколки.

Где-то над всем довлел голос, ровный и властный — голос приора.

Осколки постепенно отваливались. Ничего не было. Потом что-то появилось, и она смогла, пошатываясь, подняться на ноги и увидеть фигуры, отступающие от того места, где лежал Роули Пико с лезвием тесака, торчащим из паха. Кровь текла из-под воткнутого в него лезвия.

Двенадцать

« Я умер?» — спросил сэр Роули, ни к кому конкретно не обращаясь.

«Нет», — сказала ему Аделия.

Слабая, бледная рука шарила под одеялом. Раздался крик невыносимой боли. «О, Господи Иисусе, где мой член?»

«Если ты имеешь в виду свой пенис, то он всё ещё там. Под прокладками».

«О». Запавшие глаза снова открылись. «А получится?»

«Я уверена», — четко сказала Аделия, — «что он будет функционировать удовлетворительно во всех отношениях».

"Ой."

Он снова ушел, утешенный кратким обменом репликами, хотя и не осознавая, что он имел место.

Аделия наклонилась и расправила одеяло. «Но он был чертовски близок к этому», – тихо сказала она ему. Не только к потере вирилиса, но и к жизни. Тесак задел артерию, и ей пришлось держать кулак в ране, пока его несли в дом, чтобы остановить кровотечение, прежде чем она смогла воспользоваться иглой и нитками леди Болдуин. И даже тогда ей пришлось так тяжело перекачивать кровь, что она понимала, если никто из собравшихся вокруг неё в тревоге не обратил на это внимания, что швы наложены на место – вопрос слепой удачи.

Это была лишь половина дела. Ей удалось извлечь куски туники, засунутые тесаком в рану, но сколько обломков осталось от самого лезвия, было делом каждого. Посторонние предметы могли, и обычно так и случалось, привести к отравлению, которое приводило к смерти. Она вспомнила, как расчленяла трупы, пораженные гангреной, и вспомнила также то отстранённое любопытство, с которым она искала место, где распространилась смерть.

На этот раз она не была далека. Когда рана Роули воспалилась и он впал в бред от лихорадки, она никогда в жизни не молилась так усердно, обмывая его холодной водой и капая прохладительные напитки между губами, вялыми и отвратительными, как у мертвеца.

И чему она молилась? О чём угодно, о чём угодно. Умоляла, просила, требовала , чтобы это помогло ей вернуть его к жизни.

Чёрт возьми. В чём она клялась всем богам, к которым призывала? В вере? Теперь она стала последовательницей Иеговы, Аллаха и Троицы, да ещё и Гиппократа в придачу, и плакала от благодарности всем им, пока по лицу пациента проступал пот, а дыхание из прерывистого превратилось в тихий и естественный хрип.

Когда он проснулся в следующий раз, она увидела, как его рука инстинктивно исследовала пространство. Какие же они примитивные существа, эти мужчины.

«Все еще там». Глаза закрылись от облегчения.

«Да», — сказала она. Даже перед вратами смерти они сохраняли осознание своей сексуальности. Вот уж точно, придурок — какой агрессивный эвфемизм.

Глаза открылись. «Ты ещё здесь?»

"Да."

"Сколько?"

«Пять ночей и…» Она посмотрела в сторону окна, где лучи послеполуденного солнца сквозь средники отражались на половицах. «Примерно семь часов».

«Так долго? Ослепи меня». Он попытался поднять голову. «Где это?»

«Вершина башни». Вскоре после операции, которая была проведена на кухонном столе шерифа, Мансур отнес пациента в верхнюю комнату евреев — невероятный подвиг силы, — чтобы врач и пациент могли уединиться и побыть в тишине, пока она будет бороться за его жизнь.

В комнате не было туалета; с другой стороны, Аделии повезло, что люди были готовы – нет, с радостью – подниматься и спускаться по лестнице, неся ночные горшки, в основном еврейские женщины, благодарные сэру Роули за защиту еврейской могилы. Спасение сэра Роули было совместным усилием, и если Аделия отказалась от большей части предложенной помощи, то лишь для того, чтобы не обидеть Мансура и Гилту, которые считали это дело своим.

Сквозь незастеклённые окна комнаты врывался лёгкий ветерок, свободный от затхлого воздуха, циркулировавшего на нижнем уровне замка и в его открытых выгребных ямах, и лишь лёгкий запах «Сейфгарда», проникавший через щель под дверью на лестницу, куда его и сослали, смешивался с запахом «Сейфгарда». Даже после купания шерсть пса почти сразу же приобрела неприятный запах, бьющий в нос. Это было единственное, что в нём нападало; он заметно отсутствовал в драке в саду шерифа, в которой, по праву, должен был участвовать ради своей госпожи.

Голос с кровати спросил: «Я убил этого ублюдка?»

«Роджер Актонский? Нет, с ним всё хорошо, хотя он и заключён в донжоне. Вам удалось покалечить мясника Квинси и перерубить шею Колину из Сент-Джайлса, а ещё есть кузнец, чьи перспективы стать отцом не столь радужные, как ваши, но мастер Актон уцелел».

«Мерде».

Даже этот долгий разговор утомил его; он задремал.

Совокупление – первостепенная задача, подумала она. Битва как второй. И хотя ты теперь значительно похудела, чревоугодие и высокомерие стали очевидны. Это и есть большинство смертных грехов. Так почему же из всего человечества именно ты мне подходишь?

Гилта догадалась. В разгар лихорадки Роули, когда Аделия отказалась позволить экономке сменить её у постели, Гилта сказала: «Люби, как хочешь, женщина, но это не поможет, пока ты не упадёшь».

«Любишь его?» Это был визг. «Я ухаживаю за пациентом; он не… ой, Гилта, что же мне делать? Он не мой тип мужчины».

«Какое, черт возьми, имеет к этому отношение», — сказала Гилта, вздыхая.

И действительно, Аделия была вынуждена признать, что это не так.

Правда, многое можно было сказать в его пользу. Как он и доказал евреям, он был начинающим защитником беззащитных. Он был забавным, он смешил её. И в горячке он снова и снова возвращался к дюне, где лежало растерзанное тело ребёнка, чтобы снова испытать то же чувство вины и горе. Его разум преследовал убийцу в бреду, жарком и ужасном, как пески пустыни, пока Аделия не дала ему опиат, опасаясь, что он истощит ослабевшее тело.

Но и против него можно было высказать не меньше. В том же пылу он лепетал о плотском наслаждении женщинами, которых знал, часто путая их достоинства с едой, которой наслаждался на Востоке. Маленькая, стройная Сагирах, нежная, как стебель спаржи; Самина, достаточно упитанная, чтобы скормить полноценный обед; Абда, чёрная и прекрасная, как икра. Это был не столько список, сколько меню. Что же касается Забиды… узкие познания Аделии о том, чем занимаются мужчины и женщины в постели, были ошеломлены выходками этой акробатической и склонной к общению женщины.

Ещё более пугающим было раскрытие его неуёмного честолюбия. Поначалу Аделия, подслушивая его фантастические разговоры с невидимым существом, ошибочно приняла его частое обращение «мой господин» за обращение к небесному королю, пока не выяснилось, что он имел в виду Генриха II. Настоятельная потребность найти и наказать Ракшасу совпала с необходимостью служить королю Англии. Если ему удастся избавить Генриха от досадной помехи, лишавшей казну доходов от кембриджских евреев, Роули ожидал королевской благодарности и повышения.

И весьма значительное продвижение. «Барон или епископ?» — спрашивал он в своём безумии, цепляясь за руку Аделии, которая пыталась его успокоить, словно это был её выбор. «Епископство или баронство?»

Золотая перспектива того и другого лишь усиливала его волнение: «Оно не сдвинется с места, я не могу его сдвинуть», — как будто повозка, которую он прикрепил к королевской звезде, оказалась слишком тяжелой, чтобы сдвинуть ее с места.

Вот таким был этот мужчина. Несомненно, храбрый и сострадательный, но при этом гурман, бабник, хитрец и жадный до статуса. Несовершенный, распущенный. Не тот мужчина, которого Аделия ожидала или хотела полюбить.

Но сделал.

Когда эта страдающая голова повернулась на подушке, обнажив линию шеи, и он взмолился за нее: «Доктор, вы здесь? Аделия?» — его грехи, как и ее сердце, растаяли.

Как сказала Гилта, его никем не назовешь, и не имеет к этому никакого отношения.

И всё же это должно иметь значение. У Везувии Аделии Рэйчел Ортезе Агилар была своя твердая цель. Она не стремилась к почестям или богатству, а к служению дарованному ей дару. Ибо дар был даром, и вместе с ним пришла обязанность не рождать жизнь, как другие женщины, а познавать природу жизни и тем самым спасать её.

Она всегда знала и до сих пор знает, что романтическая любовь не для неё; в этом отношении она была так же обязана целомудрию, как монахиня, обручившаяся с Богом. Пока это целомудрие было заточено в Медицинской школе Салерно, она представляла себе его безмятежное продолжение в тихой, полезной и уважительной старости, презирая – она признавала это – женщин, отдающихся на милость страсти.

Сидя в этой башне, она обвиняла прежнего себя в чёртовом невежестве. Ты не знал. Не знал об этом буйстве, которое сводит разум с ума вопреки здравому смыслу.

Но ты должна рассуждать, женщина, рассуждать.

Часы, которые она трудилась, спасая человека, были привилегией; спасение чьей-либо жизни было привилегией; его – её радостью. Она не хотела, чтобы её отвлекали от него, чтобы лечить пациентов, которых Матильды перенаправляли в замок, чтобы она и Мансур могли их вылечить, хотя она и сделала это.

Теперь пришло время здравого смысла.

О браке не могло быть и речи, даже если бы он предложил, что было маловероятно. Аделия была очень высокого мнения о себе, но сомневалась, что он сможет это оценить. Во-первых, судя по цвету лобковых волос, который он описывал во время своих самых похотливых бредней, он предпочитал брюнеток. Во-вторых, она не могла – и не хотела – выходить на состязания с такими, как Забида.

Нет, сдержанная, невзрачная женщина-врач вряд ли могла его привлечь; тоска, которую он проявил к ней во время лихорадки, была просьбой об облегчении.

В любом случае, он считал её бесполой, иначе его рассказ о крестовом походе не был бы столь откровенным и полным ругательств. Мужчина разговаривал бы так с дружелюбным священником, возможно, с приором Джеффри, а не с дамой своего вожделения.

В любом случае, имея в виду епископство, он не мог предложить руку и сердце кому попало. А любовница епископа? Их было предостаточно: одни – показные, бесстыжие распутницы, другие – предмет слухов, сплетен и насмешек, затаившиеся в тайном убежище, зависимые от прихотей своего епархиального любовника.

Добро пожаловать во Врата Рая, Аделия. А что ты сделала со своей жизнью? Господи, я была епископской шлюхой.

А если он станет бароном? Он, как и все остальные, будет искать наследницу, чтобы увеличить свои владения. Бедная наследница, жизнь которой посвящена кладовкам, детям, развлечениям и воспеванию кровавых деяний мужа, когда тот возвращается с любого поля битвы, куда его утащил король. Где, несомненно, упомянутый муж брал других женщин – в данном случае брюнеток – и с похотью кролика в похоти плодил от них внебрачных детей.

Намеренно, измученная, она довела себя до такой ярости на гипотетически прелюбодейного сэра Роули Пико и его гипотетически незаконнорожденных отпрысков, что, когда Гилта вошла в комнату с миской каши для него, Аделия сказала ей: «Вы с Мансуром присмотрите за свиньями сегодня вечером. Я иду домой».

Иегуда подстерег её у подножия лестницы, чтобы узнать о Роули и потащить её к своему новорождённому сыну. Малыш, уткнувшийся носом в грудь Дины, был крошечным, но, казалось, обладал всеми необходимыми качествами, хотя родители беспокоились, что он недостаточно набирает вес.

«Мы договорились с раввином Гоцце, что брит-милу следует отложить на более чем восемь дней. Сделайте это, когда он окрепнет», — с тревогой сказал Иегуда. «Как ты думаешь, госпожа?»

Аделия сказала, что, вероятно, было бы разумно не подвергать ребенка обрезанию, пока он не подрастет.

«Как думаешь, это из-за моего молока?» — спросила Дина. «У меня его мало?»

Акушерство не было областью деятельности Аделии; она знала принципы, но Гординус всегда учил своих учеников, что акушерство лучше доверить знахаркам любой конфессии, если только не возникнет осложнений. Он был убеждён, основываясь на наблюдениях, что у опытных женщин выживает больше детей, чем у врачей-мужчин. Это учение не принесло ему популярности ни среди врачей в целом, ни среди Церкви, которым было выгодно осуждать большинство акушерок как ведьм. Однако число смертей в Салерно не только среди младенцев, но и среди их матерей, чьи роды принимали врачи-мужчины, свидетельствовало о правоте Гординуса.

Однако ребенок был очень мал и, похоже, сосал грудь без всякой пользы, поэтому Аделия рискнула спросить: «А вы не рассматривали возможность нанять кормилицу?»

«И где же мы найдём хоть одного из них?» — спросил Иегуда с иберийской ухмылкой. «Толпа, которая нас сюда загнала, позаботилась о том, чтобы среди нас были кормящие матери? Они упустили это из виду, не знаю почему».

Аделия помедлила, прежде чем сказать: «Я могла бы спросить леди Болдуин, есть ли такой в замке».

Она ждала осуждения. Маргарет изначально была её кормилицей, и Аделия знала и других христианок, нанятых на эту должность еврейскими семьями, но допустит ли этот упрямый маленький анклав, чтобы его новобранец был приставлен к груди гоя…

Дина удивила её. «Молоко — это молоко, муж мой. Я бы доверилась леди Болдуин, если бы она нашла чистую женщину».