Удачливый.

«Национальность ничего не значит для таких мерзавцев; для них он был просто ещё одним франком, то есть мог родом откуда угодно, от Шотландии до Балтики. Их описания тоже были ненамного лучше: высокий, среднего роста, темноволосый, светловолосый – заметьте, они говорили всё, что, по их мнению, хотел узнать Хаким, но каждый словно видел его по-своему. Один из них сказал, что у него на голове растут рога».

«У него было имя?»

«Они называли его Ракшасой. Это имя демона. Мавры пугают им непослушных детей. Насколько я понял от Хакима, ракшасы пришли с Дальнего Востока — кажется, из Индии. Индусы натравили их на мусульман в какой-то древней битве. Они принимают разные обличья и по ночам нападают на людей».

Аделия наклонилась, сорвала стебель лаванды, растерла его между пальцами и оглядела сад, пытаясь укорениться в его английской зелени.

«Он умён», — сказал сборщик налогов и тут же поправился. «Нет, не умен, у него есть чутьё, он чует опасность в воздухе, как крыса. Он знал, что мы за ним гонимся, я знаю, что он знал. Если бы он направился к Верхнему Нилу, а мы были уверены, что он это сделает, мы бы его схватили — Хаким сообщил об этом племенам Фатимидов, — но он повернул на северо-восток, обратно в Палестину».

Они снова вышли на след в Газе, где обнаружили, что он отплыл из порта Теда на лодке, направлявшейся на Кипр.

«Как?» — спросила Аделия. «Как ты учуял его запах?»

Драгоценности. Он забрал большую часть драгоценностей Гвискара. Ему приходилось продавать их по одному, чтобы не отставать от нас. Каждый раз, когда он это делал, слухи доходили через племена до Хакима. Нам дали его описание: высокий мужчина, почти такого же роста, как я.

В Газе сэр Роули потерял своих спутников. «Де Врие хотел остаться в Святой Земле; в любом случае, он не был связан такими обязательствами, как я; Джафар не был его заложником, и он не принимал решения, которое привело к гибели мальчика. Что касается Хакима… добрый старик, он хотел пойти со мной, но я сказал ему, что он слишком древний и в любом случае будет торчать на христианском Кипре, как гурия среди кучи монахов. Ну, я не так выразился, хотя суть была именно в этом. Но тут же я преклонил перед ним колени и поклялся Господом моим, Троицей, Девой Марией, что последую за Ракшасой, если понадобится, до самой могилы, и отрублю этому ублюдку голову и отправлю её ему. И так, с Божьей помощью, я и сделаю».

Сборщик налогов опустился на колени, снял шапку и перекрестился.

Аделия сидела неподвижно, словно камень, сбитая с толку отвращением и ужасным утешением, которое она нашла в этом человеке. Одиночество, в которое она погрузилась после смерти Саймона, отчасти исчезло. И всё же он не был другим Саймоном; он стоял рядом, а возможно, и помогал, допрашивая налётчиков; «допрашивать», несомненно, было эвфемизмом для пыток до самой смерти, чего Саймон не стал бы и не мог делать. Этот человек поклялся Иисусом, чьим даром было милосердие, отомстить, и молился об этом в эту минуту.

Но когда она накрыла его царапающуюся руку, тыльная сторона ее собственной руки увлажнилась его слезами, и на мгновение пространство, которое оставил Саймон, занял кто-то, чье сердце, как и сердце Саймона, могло разорваться из-за ребенка другой расы и веры.

Она взяла себя в руки; он встал, чтобы походить по комнате и рассказать ей остальное.

Так же, как он брал ее с собой на каждый шаг по пустошам Аутремера, теперь она пошла с ним, когда он, все еще неся с собой реликвии умерших, следовал за человеком, которого называли Ракшасой, обратно через Европу.

Из Газы на Кипр. С Кипра на Родос — всего одна лодка позади, но шторм разлучил преследователя и преследователя, так что Роули не смог выйти на след до Крита. До Сиракуз, а оттуда вдоль побережья Апулии. До Салерно…

«Ты тогда там был?» — спросил он.

«Да, я там был».

В Неаполь, в Марсель, а затем по суше через Францию.

Ещё более любопытный отрывок, который никто никогда не встречал в христианской стране, сказал он ей, потому что христиане играли в ней столь ничтожную роль. Его помощниками были те, кого никто не замечал: арабы и евреи, ремесленники, торговцы драгоценностями, изготовители безделушек, ростовщики, ростовщики, рабочие в переулках, куда христианские горожане посылали своих слуг с вещами для починки, обитатели гетто – те самые люди, к которым вынужден был обращаться за деньгами преследуемый и отчаянный убийца, желающий продать драгоценность.

«Это была не та Франция, которую я знал; я словно оказался в совершенно другой стране. В ней я был слепцом, а они – моей нитью, на которой завязаны узлы. Они спрашивали меня: «Зачем ты охотишься за этим человеком?» А я отвечал: «Он убил ребёнка». Этого было достаточно. Да, их двоюродный брат, тётя, сын невестки прослышал о незнакомце в соседнем городе, который продаёт безделушку – да ещё и по бросовой цене, потому что продать её нужно было быстро».

Роули помолчал. «Знаете ли вы, что каждый еврей и араб в христианском мире, похоже, знает каждого другого еврея и араба?»

«Им придется это сделать», — сказала Аделия.

Роули пожал плечами. «В любом случае, он нигде не задерживался достаточно долго, чтобы я мог его догнать. К тому времени, как я добрался до следующего города, он уже ехал на север. Всегда на север. Я знал, что он направляется куда-то определённое».

На веревке были и другие, ужасные узлы. «Он убил на Родосе, до того как я добрался туда, маленькую христианскую девочку, найденную в винограднике. Весь остров был в смятении». В Марселе произошла ещё одна смерть, на этот раз мальчика-нищего, которого схватили на обочине дороги. Его тело получило такие увечья, что даже власти, обычно не беспокоящиеся судьбой бродяг, объявили награду за убийцу.

В Монпелье еще один мальчик, на этот раз ему всего четыре года.

Роули сказал: « По делам их узнаете их», – говорит нам Библия. Я узнал его по его делам. Он отметил мою карту детскими телами; казалось, он не мог продержаться больше трёх месяцев, не насытившись. Когда я потерял его, мне оставалось только ждать, пока не услышу крик родителя, разносящийся эхом из одного города в другой. Тогда я нанял лошадь и пошёл по следу.

Он также нашёл женщин, которых Ракшаса оставил после себя. «Его влечет к женщинам, одному Богу известно почему; он плохо с ними обращается». Все избитые существа, которых допрашивал Роули, отказались помочь ему в его поисках. «Казалось, они ждали и надеялись, что он вернётся к ним. Это не имело значения; к тому времени я, во всяком случае, следовал за птицей, которую он нёс с собой».

« Птица ?»

«Птица майна. В клетке. Я знал, где он её купил, на базаре в Газе. Я даже мог бы сказать, сколько он за неё заплатил. Но почему он держал её при себе… возможно, она была его единственным другом». На лице Роули появилась тень улыбки. «Слава Богу, это привлекло его внимание; я не раз получал известия о высоком человеке с птичьей клеткой на седле. И в конце концов она подсказала мне, куда он направляется».

К этому времени охотники и их жертвы приближались к долине Луары. Сэр Роули отвлекся, потому что Анжер был местом, где он хранил кости. «Должен ли я следовать за Ракшасой, как я поклялся? Или исполнить клятву, данную Гвискару, и отвезти его к месту последнего упокоения?»

Именно в Туре, по его словам, эта дилемма привела его в собор, чтобы помолиться о наставлении. «И там Всемогущий Бог, в Своем изумлении и благодати, видя справедливость моего дела, открыл мне Свою руку».

Когда Роули вышел из собора через большую западную дверь и, щурясь, направился на солнечный свет, он услышал крик птицы, доносившийся из переулка, где на окне дома висела ее клетка.

Я поднял на него взгляд. Он посмотрел на меня сверху вниз и поздоровался по-английски. И я подумал: Господь привёл меня в этот переулок не просто так; посмотрим, не питомец ли это Ракшасы. Я постучал в дверь, и мне открыла женщина. Я спросил её мужчину. Она сказала, что его нет дома, но я видел, что он здесь, и это он – она была точно такой же, как и другие, волочащаяся и напуганная. Я выхватил меч и протолкнулся мимо неё, но она сопротивлялась, когда я пытался подняться по лестнице, вцепившись в мою руку, как кошка, и кричала. Я услышал его крик из комнаты наверху, затем удар. Он выпрыгнул из окна. Я вернулся вниз, но женщина всю дорогу препятствовала мне, и к тому времени, как я вернулся в переулок, его уже не было.

Роули в отчаянии провел руками по своим густым вьющимся волосам, описывая последовавшую бесплодную погоню. «В конце концов, я вернулся в дом. Женщина ушла, но наверху птица трепыхалась в клетке на полу, которую он сбил, прыгая. Я поднял клетку, и птица сказала мне, где я его найду».

«Как? Как оно тебе это сказало?»

«Ну, он не дал мне своего адреса. Он посмотрел на меня своим дерзким, самоуверенным глазом, как у всех, и сказал, что я симпатичный мальчик, умный мальчик – всё как обычно, но их банальность шокировала меня тем, что я слышу голос Ракшасы. Он его обучил. Нет, ничего особенного не было в том , что он говорил, а в том, как он это говорил. Всё дело было в акценте. Он говорил с кембриджширским акцентом. Птица скопировала речь своего хозяина. Ракшаса был кембриджширцем».

Сборщик налогов перекрестился в знак благодарности богу, который был к нему добр. «Я позволил птице щебетать по своему репертуару», — сказал он. «Теперь было достаточно времени, я мог отвезти Гвискара в Анжер. Я знал, куда направляется Ракшаса; он ехал домой, чтобы обосноваться с остатками драгоценностей Гвискара. Так он и сделал, и так и есть, и на этот раз ему от меня не уйти».

Роули посмотрел на Аделию. «Клетка всё ещё у меня», — сказал он.

«Что случилось с птицей?»

«Я свернул ему шею».

Могильщики ушли незамеченными, закончив свою работу. Длинная тень от стены в конце сада достигла дерновой скамьи.

Аделия, дрожа от холода наступившего вечера, поняла, что ей уже давно холодно. Возможно, ей нужно было что-то ещё сказать, но сейчас она не могла об этом думать. Он тоже. Он встал. «Мне нужно всё устроить».

За него об этом позаботились другие.

Шериф, араб, сборщик налогов, приор ордена Августина, две женщины и собака стояли на верхней ступеньке лестницы перед домом, когда Симона Неаполитанского в ивовом гробу, в сопровождении факелоносцев и всех мужчин-евреев замка, несли к его месту под вишней в другом конце сада. Их не пригласили подойти ближе. Под растущей, полной луной фигуры скорбящих казались очень тёмными, а цветки вишни – очень белыми, словно снежная каша.

Шериф заёрзал. Мансур положил руки на плечи Аделии, и она прижалась к нему спиной, больше вслушиваясь в каскад глубоких нот раввина, повторявшего девяносто первый псалом, чем пытаясь разобрать его слова.

Но она не обратила внимания, и все они, привыкшие к шуму в замке, не обратили внимания на то, что слышались повышенные голоса у главных ворот, куда священник отец Алкуин принес свое недовольство.

Услышав эту историю, Агнес покинула свою хижину и побежала в город, а Роджер Актонский начал убеждать стражников, что их замок оскверняется тайным захоронением еврея на его территории.

Скорбящие под вишней услышали это; их уши были настроены на тревогу.

«Эль маале рахамим». Голос раввина Гоцце не дрогнул. « Шо-хайан бахм-ро… Господи, исполненный Материнского Сострадания, даруй полный и совершенный покой нашему брату Симону под крыльями Твоего покровительствующего присутствия среди возвышенного, святого и чистого, сияющего, как сияющий небосвод, и душам всех тех из всех Твоих народов, кто был убит в землях, где ходил наш праотец Авраам, и вокруг них…»

Слова, подумала Аделия. Невинная птица может повторить слова убийцы. Слова можно произнести над убитым им человеком и пролить бальзам на душу.

Она услышала, как земля падает на гроб. В это время процессия шла через сад к выходу из его ворот, и, хотя она не была еврейкой и к тому же всего лишь женщиной, каждый мужчина благословлял её, проходя мимо ступеней, на которых она стояла. « Хамаком йнахем этхем бтох шар аваилай цион э Йерушалаим. Да утешит тебя Бог среди всех скорбящих Сиона и Иерусалима».

Раввин сделал паузу и поклонился шерифу. «Мы благодарны за вашу благосклонность, господин, и да избавит вас она от неприятностей». Затем они ушли.

«Что ж, — сказал шериф Болдуин, отряхивая мантию, — нам пора возвращаться к работе, сэр Роули. Если дьявол и вправду ищет работу для праздных рук, то сегодня вечером он её не найдёт».

Аделия выразила благодарность. «А можно мне завтра навестить могилу?»

«Полагаю, что да, полагаю. Можете привести сюда сеньора доктора. Из-за всех этих переживаний у меня образовался свищ, из-за которого мне неудобно сидеть».

Он посмотрел в сторону ворот. «Что за суматоха, Роули?»

Около десяти мужчин, вооруженных разнообразным домашним оружием, садовыми вилами, ножами для охоты на угрей, возглавлял их Роджер из Актона. Все они были охвачены яростью, которую долго сдерживали. Все они бросились в сад, выкрикивая столько разных проклятий, что потребовалось некоторое время, чтобы различить темы «детоубийца» и «еврей».

Актон подходил к ступеням, размахивая факелом в одной руке и садовыми вилами в другой. Он кричал: «Еврей будет погребён в яме, которую он вырыл, ибо Господь избавил нас от его мерзости. Мы пришли изгнать его из нашего наследия. Бойтесь имени Господня, предатели!» Из его рта брызнула слюна. За ним крупный мужчина размахивал устрашающего вида кухонным ножом.

Остальные разбрелись в поисках, и он обратился к ним: «Найдите могилу, братья мои, и мы обрушим нашу ярость на его труп. Ибо вам было обещано, что тот, кто наказывает народы, не будет наказан».

«Нет», — сказала Аделия. Они пришли выкопать его. Они пришли выкопать Саймона. «Нет».

«Шлюха», — Актон поднимался по ступенькам, указывая вилкой на неё. «Ты пошла блудить с детоубийцами, но мы больше не потерпим твоего позора».

Один из мужчин стоял у вишнёвого дерева, кричал и жестикулировал в сторону остальных: «Вот, вот оно!»