«Он редко болел в своей жизни, и вдруг его напугала мысль о собственной смертности – он не хотел умирать на чужбине. „Отвези меня домой, Роули, – сказал он. – Обещай отвезти меня в Анжу“. Я ему пообещал».

От имени своего больного господина Роули преклонил колени перед королём Иерусалима, моля о разрешении вернуться во Францию. «По правде говоря, я был рад. Я устал от убийств. Неужели Господь Христос пришёл на землю для этого? Я всё время задавал себе этот вопрос. И мысль о маленьком мальчике в гробнице, ждущем своего меча, начинала тревожить мой сон. И всё же…»

Он допил свой эль и устало покачал головой. «И всё же, чувство вины, когда я прощался… я чувствовал себя предателем. Клянусь, я бы никогда не ушёл с войны, не выиграв её, если бы мне не пришлось проводить Гвискара домой».

Нет, подумала она, ты не стал бы. Но за что извиняться? Ты жив, как и те, кого ты бы убил, если бы остался. Почему тебе больше стыдно покидать эту войну, чем продолжать её? Возможно, это в людях сквозит скотство – и, боже мой, именно низменное животное во мне возбуждает меня.

Он начал организовывать обратный путь. «Я знал, что будет нелегко, — сказал он. — Мы находились в глубине Белой пустыни, в месте под названием Бахария, довольно большом поселении для оазиса, но если Бог когда-либо слышал о нём, я буду удивлён. Я намеревался вернуться на запад, чтобы выйти к Нилу и доплыть до Александрии — тогда она ещё была в руках наших друзей — а оттуда отправиться в Италию. Но помимо скифской конницы, убийц за каждым кровавым кустом и отравленных колодцев, были и наши собственные дорогие христиане-разбойники, ищущие добычи, — и за эти годы Гвискар накопил столько реликвий, драгоценностей и парчи, что нам предстояло ехать с караваном в двести ярдов длиной, который так и напрашивался на разбой».

Поэтому он взял заложников.

Кружка Аделии дёрнулась в её руке. «Ты взял заложников?»

«Конечно, да», — он был раздражён. «Там это принято. Не ради выкупа, как у нас на Западе, понимаешь. В Аутремере заложники — это безопасность».

Они были гарантией, сказал он, контрактом, живым воплощением доброй воли, обещанием соблюдения соглашения, неотъемлемой частью дипломатии и культурного обмена между разными народами. Франкские принцессы в возрасте четырёх лет передавались в качестве гарантии союза между их отцами-христианами и мавританскими захватчиками. Сыновья великих султанов жили во франкских домах, иногда годами, как гарантия благонравия своей семьи.

«Заложники спасают от кровопролития», — сказал он. «Это отличная идея. Допустим, вас осаждают в городе, и вы хотите договориться с осаждающими. Хорошо, вы требуете заложников, чтобы гарантировать, что эти негодяи не придут с изнасилованиями и убийствами, и что сдача пройдёт без последствий. С другой стороны, предположим, вам нужно заплатить выкуп, но вы не можете собрать всю сумму сразу, следовательно, вы предлагаете заложников в качестве залога. Заложники используются практически для чего угодно. Когда император Никифер хотел воспользоваться услугами арабского поэта для своего двора, он дал заложников халифу поэта, Гаруну ар-Рашиду, в качестве гарантии того, что человек будет возвращён в целости и сохранности. Это как залог ростовщика».

Она удивленно покачала головой. «Работает?»

«В совершенстве». Он задумался. «Ну, почти всегда. Я ни разу не слышал, чтобы заложник платил штраф, пока я был там, хотя, полагаю, первые крестоносцы могли быть несколько поспешными».

Он горел желанием успокоить её. «Это, видите ли, отличная вещь. Сохраняет мир, помогает обеим сторонам понять друг друга. Мы, мужчины Запада, никогда бы о них не узнали, если бы какой-нибудь высокородный заложник не потребовал их установки».

Аделия задумалась, как же работает эта система в обратном порядке. Чему же европейские рыцари, о чистоплотности которых она была невысокого мнения, обучали своих пленителей?

Но она знала, что это отклонение от сути. Повествование замедлялось. « Он не хочет дойти до этого, — подумала она. — Я тоже не хочу, чтобы он дошёл; это будет ужасно».

«Поэтому я взял заложников», — сказал он.

Она видела, как его пальцы сминают тунику на коленях.

Он отправил эмиссара к Аль-Хакиму Биамралле в Фарафру, человеку, который управлял большей частью маршрута, по которому ему предстояло пройти.

«Хаким был последователем Фатимидов, понимаете, шиитом, а Фатимиды были на нашей стороне против Нур-ад-Дина, который, в свою очередь, не был шиитом». Он искоса посмотрел на неё. «Я же говорил, что всё сложно».

Вместе с посланником были привезены дары и просьба о заложниках, чтобы обеспечить безопасный проход Гвискара, его людей и вьючных животных к Нилу.

«Вот там мы и собирались их оставить. Заложников. Оттуда их заберут люди Хакима».

«Понятно», — очень мягко сказала она.

«Хитрый старый лис, Хаким», – сказал Роули, отдавая ему дань уважения, как хитрый лис другому. «Белая борода до самых краёв, но жён у него больше, чем ты можешь себе представить. Мы с ним уже несколько раз встречались в походе; вместе ходили на охоту. Он мне нравился».

Аделия, всё ещё глядя на руки Роули, красивые руки, хватка и хватка снова и снова, словно хищная птица на запястье. «И он согласился?»

«О, да, он согласился».

Посланник вернулся без даров, но с двумя заложниками, оба мальчика: Убайдом, племянником Хакима, и Джафаром, одним из его сыновей. «Убайду было почти двенадцать, кажется; Джафару… Джафару было восемь, он был любимцем отца».

Последовала пауза, и голос сборщика налогов стал отстранённым. «Приятные мальчики, воспитанные, как все дети сарацинов. Рады были стать заложниками дяди и отца. Это придавало им статус. Они считали это приключением».

Большие руки согнулись, обнажив кости под костяшками пальцев. «Приключение», — повторил он.

Скрипнула калитка в сад шерифа, и вошли двое мужчин с лопатами. Они прошли мимо сэра Роули и Аделии, оттягивая их кепки, и направились по тропинке к вишне. Они начали копать.

Не говоря ни слова, мужчина и женщина, сидевшие на травяной скамье, повернули головы и посмотрели, словно наблюдая за чем-то на расстоянии, не имеющим к ним никакого отношения, за чем-то, происходящим совершенно в другом месте.

Роули был рад, что Хаким прислал не только погонщиков мулов и верблюдов, чтобы помочь Гвискару с его товарами, но и пару воинов для охраны. «К тому времени наш отряд рыцарей поредел. Джеймс Селкирк и д’Экс были убиты в Антиохии; Жерар де Нант погиб в драке в таверне. Из первоначальной группы остались только Гвискар, Конрад де Врие и я».

Гвискар, слишком слабый, чтобы сесть на лошадь, ехал в паланкине, который мог двигаться только со скоростью несущих его рабов, поэтому путешествие по выжженной солнцем сельской местности началось долго и медленно, а состояние Гвискара ухудшилось настолько, что они не смогли продолжать путь.

Мы были на полпути, настолько далеко, что могли вернуться или продолжить путь, но один из людей Хакима знал оазис примерно в миле от дороги, поэтому мы отвели туда Гвискара и разбили там наши шатры. Это было крошечное место, пустое, с несколькими финиковыми пальмами, но, каким-то чудом, вода в нём была пресной. Там он и умер.

«Прости меня», — сказала Аделия. Уныние, охватившее мужчину рядом с ней, было почти осязаемым.

«Я тоже, очень». Он поднял голову. «Но времени сидеть и плакать нет. Ты, как никто другой, знаешь, что происходит с телами, а в такую жару это происходит очень быстро. К тому времени, как мы доберемся до Нила, труп уже будет… ну».

С другой стороны, Гвискар был сеньором Анжу, дядей Генриха Плантагенета, а не каким-то бродягой, которого похоронят в безымянной яме, вырытой в египетском песке. Его народу нужно было вернуть что-то от него, чтобы совершить над ним погребальный обряд. «Кроме того, я обещал ему отвезти его домой».

Именно тогда, по словам Роули, он совершил ошибку, которая сведёт его с ума до самой могилы. «Да простит меня Бог, я разделил наши силы».

Ради ускорения он решил оставить двух молодых заложников там, где они были, а сам Де Врис с парой слуг поспешили обратно в Бахарию, неся с собой тело в надежде найти бальзамировщика.

«В конце концов, мы были в Египте, и Геродот в весьма отвратительных подробностях описывает, как египтяне хранят своих мертвецов».

«Вы читали Геродота?»

«Его египетские труды, очень познавательные о Египте — это Геродот».

«Благослови его», — думала она, шагая по пустыне с тысячелетним проводником.

Он продолжил: «Они были довольны ситуацией, мальчики, вполне счастливы. Их охраняли два воина Хакима, множество слуг и рабов. Я дал им великолепную птицу Гвискара, чтобы они летали, пока нас не было – они оба были страстными соколиными охотниками. Еда, вода, шатры, ночлег. И я сделал всё, что мог; я послал одного из слуг-арабов к Хакиму рассказать ему, что произошло и где мальчики, на всякий случай, если со мной что-нибудь случится».

Список оправданий для себя; он, должно быть, перебирал его тысячу раз. «Я думал, что это мы рискуем, Де Вриз и я, нас всего двое. Мальчики должны были быть в безопасности». Он повернулся к ней, словно хотел встряхнуть. «Это их проклятая страна».

«Да», — сказала Аделия.

Из глубины сада, где мужчины рыли могилу Саймону, доносился мерный скрежет и шорох, скрежет и шорох – поднимали и выбрасывали землю. Они, казалось, были в трёх тысячах миль от горнила раскалённого песка, в котором она к тому времени едва могла дышать.

Была сооружена упряжь, чтобы нести паланкин с телом Гвискара между двумя вьючными животными, и в сопровождении всего двух погонщиков мулов сэр Роули Пико и его товарищ-рыцарь ехали так быстро, как только могли.

«Оказалось, что в Бахарии нет бальзамировщика, но я нашел какого-то старого шамана, который вырезал для меня сердце и замариновал его, пока остальное вываривалось до скелета».

Это оказалось более длительным процессом, чем ожидал Роули, но в конце концов, с костями Гвискара в сумке и сердцем в закупоренной банке, он и Де Вриз отправились обратно в оазис, приблизившись к нему через восемь дней после того, как покинули его.

Мы увидели стервятников, находясь ещё в трёх милях от лагеря. Лагерь был разграблен. Все слуги были мертвы. Воины Хакима хорошо себя зарекомендовали, прежде чем их изрубили на куски, и было обнаружено три тела разбойников. Шатры исчезли, рабы, товары, животные.

В ужасающей тишине пустыни два рыцаря услышали всхлип, доносившийся с вершины одной из финиковых пальм. Это был Убайд, старший мальчик, живой и невредимый. «Нападение произошло ночью, понимаете, и в темноте он вместе с одним из рабов сумел забраться на дерево и спрятаться в ветвях. Мальчик пробыл там день и две ночи. Де Врису пришлось залезть наверх и отцепить ему руки, чтобы спустить его. Он всё видел; он не мог пошевелиться».

Единственным, кого они не смогли найти, был восьмилетний Джафар.

Мы всё ещё прочесывали местность в его поисках, когда прибыли Хаким и его люди. Он узнал о том, что в этих землях бродит отряд налётчиков, примерно в то же время, что и моё сообщение. Он тут же помчался к оазису, словно ураган из ада.

Огромная голова Роули опустилась, словно под горящие угли. «Он не винил меня. Хаким. Ни слова, даже потом, когда мы обнаружили… то, что обнаружили. Убайд объяснил, сказал старику, что это не моя вина, но в последние годы я понял, чья это вина. Мне не следовало их оставлять; мне следовало взять мальчиков с собой. Они были под моей ответственностью, понимаете? Мои заложники».

Пальцы Аделии на мгновение накрыли сжимающие его руки. Он не заметил.

Когда Убайд наконец смог заговорить, он рассказал им, что в набеге было от двадцати до двадцати пяти человек. Он слышал разные языки, пока внизу шла резня. «В основном на франкском», — сказал он. Он слышал, как его маленький кузен кричал Аллаху о помощи.

Мы выследили их. У них было преимущество в тридцать шесть часов, но мы решили, что добыча их замедлит. На второй день мы увидели следы одинокой лошади, которая отделилась от остальных и повернула на юг.

Хаким отправил часть своих людей вслед за основной группой налетчиков, а сам и Роули пошли по следам одиночного всадника.

«Оглядываясь назад, я не понимаю, почему мы это сделали; человек мог свернуть по десятку причин. Но, думаю, мы знали».

Они поняли это, когда увидели стервятников, кружащих над одним-единственным объектом за одной из дюн. Обнажённое маленькое тело свернулось в песке, словно вопросительный знак.

Роули закрыл глаза. «Он сделал с этим мальчиком такое, что ни один человек не смеет ни видеть, ни описывать».

«Я видела их, — подумала Аделия. — Ты рассердился, когда я увидела их в хижине Святой Верберты. Я описала их, и мне жаль. Мне так жаль тебя».

«Мы играли в шахматы вместе, — сказал Роули, — мальчик и я. Во время путешествия. Он был умным ребёнком, он обыгрывал меня восемь раз из десяти».

Они завернули тело в плащ Роули и отвезли его во дворец Хакима, где его похоронили той же ночью под звуки воплей и скорбящих женщин.

И тут началась настоящая охота. Странная это была погоня: во главе с мусульманским вождём и христианским рыцарем, объезжая поля сражений, где полумесяц и крест враждовали друг с другом.

«В этой пустыне разгуливал дьявол, — сказал Роули. — Он насылал на нас песчаные бури, заметая следы, места отдыха были безводны и опустошены либо крестоносцами, либо маврами, но ничто не могло нас остановить, и в конце концов мы догнали основной отряд».

Убейд был прав, это была разношерстная компания.

«В основном, дезертиры, беглецы, тюремный хлам христианского мира. Наш убийца был их капитаном, и, похитив мальчика, он забрал большую часть драгоценностей и бросил своих людей на произвол судьбы, которых было не так уж много. Они почти не оказывали сопротивления; большинство были накурены гашишем, а остальные дрались между собой за оставшуюся добычу. Мы расспрашивали каждого из них перед смертью: куда делся ваш предводитель? Кто он? Откуда он? Куда он направится? Никто из них почти ничего не знал о человеке, за которым они следовали. Свирепый предводитель, говорили они. Счастливчик, говорили они».