"Конечно."

«Продолжу ли я этот рассказ?» — спросил он. «Или обсудим погоду?»

Смирившись, она сказала: «Прошу вас продолжать, милорд. Мне правда интересно». Почему я дразню его именно сегодня, подумала она, именно сегодня? Потому что он делает это терпимым для меня всем, что делает и говорит.

«О, Боже, — подумала она с потрясением, — он меня привлекает».

Осознание пришло, словно нападение, словно оно копилось в каком-то тесном и тайном местечке внутри неё и вдруг стало слишком большим, чтобы оставаться незамеченным. Влечение ? Ноги подкосились, разум ощутил опьянение, а также что-то вроде недоверия к невероятному и протеста против явного неудобства.

Он слишком лёгкий для меня человек; не по весу, конечно, но по весу. Это — наказание, безумие, навлечённое на меня весенним садом и его неожиданной добротой. Или потому, что я сейчас одинок. Это пройдёт, это должно пройти .

Он с воодушевлением говорил о Генрихе II. «Я во всём человек короля. Сегодня его сборщик налогов, завтра – кем он пожелает меня сделать». Он повернулся к ней. «Кто такой был Симон Неаполитанский? Что он сделал?»

«Он был…» Аделия попыталась собраться с мыслями. «Саймон? Ну… он тайно работал на короля Сицилии, среди прочих». Она сжала руки – он не должен был видеть, как они дрожат; он не должен был этого видеть. Она сосредоточилась. «Он сказал мне однажды, что он подобен врачу бестелесного, чинителю сломанных ситуаций».

«Решатель. Не волнуйтесь, Симон Неаполитанский позаботится об этом».

«Да. Полагаю, он был именно таким».

Мужчина рядом с ней кивнул, и поскольку она теперь с неистовым интересом выясняла, кто он такой, всем, что с ним связано, она поняла, что он тоже был посредником и что король Англии сказал на своем анжуйском французском: «Ne vous en faites pas, Picot va tout arrangementr».

«Странно, не правда ли», — сказал теперь фиксер, — «что история начинается со смерти ребенка».

Королевский сын, наследник престола Англии и империи, которую построил для него отец. Вильгельм Плантагенет, родился в семье короля Генриха II и королевы Элеоноры Аквитанской в 1153 году. Умер в 1156 году.

Роули: «Генрих не верит в крестовый поход. Отвернись, говорит он, и пока тебя не будет, какой-нибудь ублюдок украдет твой трон». Он улыбнулся. «А вот Элеонора верит; она пошла в крестовый поход со своим первым мужем».

И создал легенду, которую до сих пор поют во всем христианском мире, хотя и не в церквях, и которая вызвала в памяти Аделии образы амазонки с обнаженной грудью, шествующей по пустынным пескам и следующей за Людовиком, бедным, набожным королем Франции.

«Вильгельм, хоть и был юн, но был дерзок и поклялся, что отправится в крестовый поход, когда вырастет. Элеонора и Генрих даже изготовили для него маленький меч, и после смерти мальчика Элеонора хотела, чтобы он был доставлен в Святую землю».

Да, подумала Аделия, тронутая. Она видела множество таких, проходящих через Салерно: отец нес меч сына, сын – меч отца, направляясь в Иерусалим в крестовый поход, исполняя покаяние или исполняя обет, иногда свой собственный, иногда обет умерших, который так и не был исполнен.

Возможно, ещё день-другой назад она бы не была так тронута, но смерть Саймона и эта новая, неожиданная страсть словно открыли ей путь к мучительной любви ко всему миру. Как это было прискорбно.

Роули сказал: «Долгое время король отказывался щадить кого-либо; он считал, что Бог не откажет трёхлетнему ребёнку в раю из-за того, что он не исполнил обет. Но королева не хотела оставлять это без внимания, и поэтому, как я полагаю, почти семь лет назад он выбрал Гвискара де Сомюра, одного из своих анжуйских дядей, чтобы тот доставил меч в Иерусалим».

Роули снова усмехнулся. «У Генриха всегда есть несколько причин для своих поступков. Лорд Гвискар был достойным кандидатом на меч: сильный, предприимчивый, знаток Востока, но вспыльчивый, как все анжуйцы. Спор с одним из его вассалов угрожал миру в Анжу, и король решил, что временное отсутствие Гвискара позволит утихомирить ситуацию. С ним должна была отправиться конная гвардия. Генрих также считал, что ему следует отправить с Гвискаром своего человека – хитрого человека с дипломатическими навыками, или, как он выразился, «кого-то достаточно сильного, чтобы уберечь этого мерзавца от неприятностей».

«Ты?» — спросила Аделия.

«Я», — самодовольно ответил Роули. «Генрих посвятил меня в рыцари, потому что мне предстояло носить меч. Элеонора сама привязала его к моей спине, и с того дня, пока я не вернул его к гробнице юного Уильяма, я не снимал его. Ночью, снимая его, я спал с ним. И так мы все отправились в Иерусалим».

Название этого места овладело садом и двумя людьми в нем, наполнив воздух обожанием и мукой трех враждебных вер, словно планеты, напевающие свои собственные прекрасные аккорды, когда они мчатся к столкновению.

«Иерусалим», — снова сказал Роули, и его слова были словами царицы Савской: «Вот, мне и в половину не сказано».

Словно в трансе, он топтал камни, освященные его Спасителем, плелся на коленях по Виа Долороза, рыдал и пал ниц у Гроба Господня. Тогда ему показалось благом, что этот пуп всякой добродетели был очищен от языческой тирании воинами Первого крестового похода, чтобы христианские паломники снова могли поклоняться ему, как поклоняется он. Он преклонялся перед ними.

«Даже сейчас я не понимаю, как они это сделали». Он покачал головой, всё ещё размышляя. «Мухи, скорпионы, жажда, жара – конь под тобой дохнет, одно прикосновение к проклятым доспехам – и руки покрываются волдырями. И их было меньше, и их терзали болезни. Нет, Бог-Отец был с теми первыми крестоносцами, иначе они никогда бы не смогли вернуть дом Его Сына. По крайней мере, так я тогда думал».

Были и другие, мирские удовольствия. Потомки первых крестоносцев уже свыклись с землей, которую они называли Утремером; действительно, было трудно отличить их от арабов, чьему образу жизни они теперь подражали.

Сборщик налогов описывал их мраморные дворцы, дворы с фонтанами и фиговыми деревьями, их бани — «Клянусь вам, это были огромные мавританские бани, утопленные в пол» — и насыщенный, резкий аромат соблазна, наполнявший маленький сад.

Из всей его группы рыцарей Роули был особенно очарован не только диковинной, экзотической святостью этого места, но и его разнородностью и сложностью. «Вот чего не ожидаешь – насколько всё запутано. Это не просто противостояние христианина и сарацина, ничего такого прямолинейного. Думаешь, да благословит тебя Бог, этот человек – враг, потому что он поклоняется Аллаху. И, да благословит тебя Бог, этот парень, преклонивший колени перед крестом, он христианин, он, должно быть, на нашей стороне – и он христианин , но он не обязательно на вашей стороне, он с таким же успехом может быть в союзе с мусульманским князем».

Это знала Аделия. Итальянские купцы-предприниматели успешно торговали со своими мусульманскими коллегами в Сирии и Александрии задолго до того, как Папа Урбан призвал освободить Святые места от власти магометан в 1096 году, и они прокляли Крестовый поход тогда и прокляли его снова в 1147 году, когда воины Второго крестового похода снова вошли в Святую землю, не имея, в отличие от своих предшественников, представления о многообразии людей, в которые они вторгаются, тем самым разрушив плодотворное сотрудничество, существовавшее на протяжении поколений между представителями разных вер.

Пока Роули описывал эту смесь, которая так его восхищала, Аделия с тревогой наблюдала, как рушатся её последние защитные барьеры. Вечно склонная к категоризации, склонная к осуждению, она находила в этом человеке широту восприятия, редкую для борцов за справедливость. Не надо, не надо. Это увлечение должно быть развеяно; мне необходимо перестать восхищаться тобой. Я не хочу влюбляться.

Ничего не подозревая, Роули продолжил: «Сначала я был поражён, что иудеи и мусульмане так же горячо преданы Святому Храму, как и я, что он был для них одинаково свят». Хотя он и не позволял этому осознанию вселить в себя хоть малейшее сомнение в правоте крестоносного дела – «это пришло позже», – он, тем не менее, начал находить отвратительной громкую, агрессивную нетерпимость большинства других новичков. Он предпочитал общество и образ жизни крестоносцев, потомков крестоносцев, приспособившихся к этому плавильному котлу. Благодаря их гостеприимству аристократ Гвискар и его свита могли наслаждаться им.

О возвращении домой пока не может быть и речи. Они учили арабский, купались в благоухающей воде, охотились вместе с хозяевами, охотясь с маленькими свирепыми берберийскими соколами, наслаждаясь свободными одеждами и обществом послушных женщин, шербетом, мягкими подушками, чернокожими слугами и пряной едой. Отправляясь на войну, они прикрывали свои доспехи бурнусами от солнца, неотличимые от сарацинских врагов, разве что по крестам на щитах.

Гвискар и его небольшой отряд пошли на войну, настолько, что из паломников они полностью превратились в крестоносцев. Король Амори обратился ко всем франкам с настоятельным призывом к оружию, чтобы помешать арабскому полководцу Нур-ад-Дину, вступившему в Египет, объединить мусульманский мир против христиан.

«Великий воин, Нур-ад-Дин, и великий негодяй. Видите ли, нам тогда казалось, что, присоединившись к войску короля Иерусалима, мы присоединимся и к войску Царя Небесного».

Они двинулись на юг.

До сих пор, как заметила Аделия, мужчина рядом с ней говорил подробно, строя для неё белые и золотые купола, огромные больницы, многолюдные улицы, бескрайние просторы пустыни. Но рассказ о самом крестовом походе был скудным. «Священное безумие» – вот всё, что он мог сказать, хотя и добавил: «Рыцарство было с обеих сторон, даже несмотря на это. Когда Амори заболел, Нур-ад-Дин прекратил сражаться, пока ему не стало лучше».

Но за христианской армией следовали отбросы Европы. Прощение Папой грешников и преступников при условии принятия ими креста вывело в Утремер людей, которые убивали без разбора, будучи уверенными, что, что бы они ни сделали, Иисус примет их в свои объятия.

«Скот, — сказал о них Роули, — всё ещё воняющий скотиной, откуда они родом. Они сбежали от рабства; теперь им нужна была земля и богатство».

Они убивали греков, армян и коптов, исповедовавших более древнее христианство, чем их собственное, потому что считали их язычниками. Евреи и арабы, сведущие в греческой и римской философии и преуспевшие в математике, медицине и астрономии, которые семитские расы дали Западу, пали перед людьми, которые не умели ни читать, ни писать и не видели в этом смысла.

«Амори пытался держать их под контролем, — сказал Роули, — но они всегда были рядом, словно стервятники. Возвращаясь к своим, ты обнаруживал, что они вспороли животы пленникам, думая, что мусульмане бережно хранят свои драгоценности, проглатывая их. Женщины, дети — их это не волновало. Некоторые из них вообще не вступали в армию; они бродили по торговым путям бандами в поисках добычи. Они сжигали и ослепляли, а когда их ловили, они говорили, что делают это ради своих бессмертных душ. Наверное, так и есть до сих пор».

Он на мгновение замолчал. «И наш убийца был одним из них», — сказал он.

Аделия быстро повернула голову и посмотрела на него. «Ты его знаешь? Он там был?»

«Я его в глаза не видел. Но он там был, да».

Малиновка вернулась. Она взмыла на куст лаванды и, понаблюдав за двумя молчаливыми людьми на своей территории, улетела в погоню за завирушкой из сада.

Роули сказал: «Знаете ли вы, каких результатов достигают наши великие крестовые походы?»

Аделия покачала головой. Разочарование не было свойственно его лицу, но сейчас оно было на нём, делая его старше, и она подумала, что, возможно, горечь всё это время скрывалась под весельем, словно подстилающая скала.

«Я скажу вам, чего они добиваются, — говорил он. — Они разжигают такую ненависть среди арабов, которые раньше ненавидели друг друга, что объединяют величайшую силу против христианства, какую мир когда-либо видел. Это называется ислам».

Он отвернулся от неё, чтобы пойти в дом. Она всю дорогу смотрела на него. Теперь он уже не пухлый – как она могла такое подумать? Огромный.

Она слышала, как он требовал пива.

Вернувшись, он держал в каждой руке по кружке. Он протянул ей одну. «Жаждущая работа, исповедь», — сказал он.

Так ли это было? Она взяла кувшин и отпила из него, не в силах отвести от него взгляд, зная с ужасающей ясностью, что какой бы грех он ни совершил, она отпустит ему его.

Он стоял и смотрел на неё сверху вниз. «Четыре года я носил на спине маленький меч Вильгельма Плантагенета, — сказал он. — Я носил его под кольчугой, чтобы он не повредился в бою. Я брал его с собой в бой, из боя. Он оставил на моей коже такой глубокий шрам, что я теперь отмечен крестом, как осёл, который нёс Иисуса в Иерусалим. Единственный шрам, которым я горжусь». Он прищурился. «Хочешь посмотреть?»

Она улыбнулась ему в ответ. «Возможно, не сейчас».

«Ты – жалкая тварь, – сказала она себе, – соблазнённая солдатской байкой. – Запределье, храбрость, крестовый поход – всё это иллюзорная романтика. Возьми себя в руки, женщина».

«Тогда позже», – сказал он. Он отпил эля и сел. «На чём я остановился? О да. К этому времени мы уже направлялись в Александрию. Нам нужно было помешать Нур-ад-Дину строить корабли в портах вдоль египетского побережья; заметьте, сарацины ещё не начали войну на море – есть арабская пословица: лучше слышать вздохи верблюдов, чем молитвы рыб, – но когда-нибудь они это сделают. Так мы и пробивались через Синай».

Песок, жара, ветер, который мусульмане называли хамсином, резал глаза. Атаки скифских конных лучников, налетевших из ниоткуда, – «Они были подобны проклятым кентаврам, обрушивая на нас стрелы, густые, как рой саранчи, так что люди и лошади в итоге стали похожи на ежей». Жажда.

И в этот самый момент Гвискар заболевает, сильно заболевает.