«Думаю, так и есть, думаю, так и есть. Этот человек разбирается в бухгалтерии и, как и мы, жаждет выяснить, кто был должен Хаиму и кто так сильно раскаивался в этом, что желал его смерти».

"Хм."

Он не стал слушать сомнений Аделии; Саймон думал, что знает, что за человек сэр Роули, крестоносец он или нет. Он быстро переоделся в лучшую одежду, чтобы быть готовым к Гранчестеру, и вышел за дверь, направляясь обратно в замок.

Предоставленная самой себе, Аделия надела бы серое верхнее платье, чтобы приглушить яркость шафрана, который в таком случае был бы виден только на груди и рукавах. «Я не хочу привлекать внимание».

Матильды, однако, выбрали единственный другой примечательный предмет гардероба – парчу цветов осеннего гобелена, и Гилта, немного поколебавшись, согласилась с ними. Её аккуратно надели на причёску Аделии. Остроносые туфельки, расшитые Маргарет серебряной нитью, дополнили новые белые чулки.

Трое арбитров отошли назад, чтобы оценить результат.

Матильды кивнули и сложили руки. Гилта сказала: «Считайте, что она так и поступит», — что было её почти гиперболой.

Аделия мельком взглянула на свое отражение в полированном, но неровном дне рыбного котла, и увидела в нем что-то похожее на кривую яблоню, но, очевидно, она соответствовала остальным.

«На пиру за доктором должен стоять паж», — сказала Матильда Б. «Шериф и все остальные берут пажа, чтобы он стоял за их стульями. Мама их называет пукалками».

«Пейдж, да?»

Ульф, не сводивший глаз с Аделии, вдруг почувствовал, что на него устремлены четыре пары глаз. Он побежал.

Последовавшая погоня и драка были ужасны. Крики Ульфа привлекли внимание соседей, желавших узнать, не угрожает ли жизни ещё одного ребёнка. Аделия, стоявшая подальше, чтобы её не обрызгала вода, которую пускала лессивёза, корчилась от смеха.

Ещё больше денег было потрачено, на этот раз в хозяйственных помещениях Ma Mill, где в лоскутных сумках лежал старый, но вполне пригодный к использованию табард почти подходящего размера, который приятно реагировал на протирание уксусом. В нём, с коротко подстриженными льняными волосами, обрамлявшими лицо, похожее на блестящий, недовольный маринованный лук, Ульф тоже справился с заданием.

Мансур затмил их обоих. Позолоченный эгал поддерживал вуаль его куфии; шёлк струился длинным и лёгким полотном по свежему белому шерстяному одеянию. На поясе сверкал украшенный драгоценными камнями кинжал.

— О сын полудня, — сказала Аделия, поклонившись. «Ээх л-Халааа ди!»

Мансур склонил голову, но его взгляд был устремлён на Гилту, которая, отвернувшись, поднесла кочергу к огню. «Опоясанная большим майским шестом», — сказала она.

Ого, подумала Аделия.

Было много поводов для улыбок в подражании хорошим манерам, в приеме капюшонов, шпаг и перчаток от гостей, чьи сапоги и плащи были грязными после прогулки от реки (почти всех выгнали из города), в чопорном использовании титулов теми, кто знал друг друга близко много лет, в кольцах на женских пальцах, загрубевших от производства сыра на домашней сыроварне их владелицы.

Но и восхититься было чем. Насколько же приветливее было встретить у арочных ворот с резными нормандскими шевронами самого сэра Жослена, чем возвестить о прибытии мажордома с высоким подбородком и жезлом из слоновой кости. В прохладный день получить согревающее пряное вино, а не ледяное. Вдыхать аромат баранины, говядины и свинины, шипящих на вертелах во дворе, вместо того, чтобы, как это делали на юге Италии, притворяться перед хозяином, что еда появляется по мановению руки.

В любом случае, имея за спиной хмурых Ульфа и Сейфгарда, а не комнатных собачек, которых несли пажи, прислуживавшие некоторым другим дамам, Аделия была не в том положении, чтобы быть высокомерной.

Мансур, очевидно, приобрел статус в глазах Кембриджа, и его одежда и рост привлекали внимание. Сэр Джоселин приветствовал его изящным салютом и возгласом «Салам алейкум».

Вопрос с его картой также был решён с лёгкостью. «Кинжал — не оружие», — сказал сэр Жослен своему носильщику, который изо всех сил пытался вырвать его из-за пояса Мансура и положить к мечам гостей. «Это украшение для такого джентльмена, как мы, старые крестоносцы, знаем».

Он повернулся к Аделии, поклонился и попросил её перевести его извинения доброму доктору за запоздалое приглашение. «Я боялся, что ему будет скучно на наших деревенских развлечениях, но приор Джеффри заверил меня в обратном».

Хотя он всегда демонстрировал ей вежливость, даже когда она казалась ему иностранной шлюхой, Аделия поняла, что Гилта распространила слух о добродетели помощницы доктора.

Приорисса встретила её небрежно, без всякого интереса, и её ошеломило рыцарское приветствие, которое она оказала Мансуру и Аделии. «Вы имели дело с этими людьми, сэр Жослен?»

«Добрый доктор спас ногу моего кровельщика, мадам, а возможно, и жизнь». Но голубые глаза с весельем были устремлены на Аделию, которая опасалась, что сэр Джоселин знает, кто провел ампутацию.

«Моя дорогая девочка, моя дорогая девочка». Хватка приора Джеффри, схватившая ее за руку, оттолкнула ее. "Как ты красиво выглядишь. Nec meminisse pigebit Adeliae, dum memor ipse mei, dum Spiritus hos regit artus " .

Она улыбнулась ему; она скучала по нему. «Вы здоровы, милорд?»

«Писать как скаковая лошадь, благодарю вас». Он наклонился к её уху, чтобы она услышала его сквозь шум разговоров. «И как идёт расследование?»

Они проявили небрежность, не держа его в курсе; то, что им удалось провести столько расследований, было заслугой этого человека, но они были так заняты. «Мы продвинулись и надеемся продвинуться ещё дальше сегодня вечером», — сказала она ему. «Можем ли мы доложить вам завтра? В частности, я хочу спросить вас о…»

Но вот и сам сборщик налогов, в двух ярдах от неё, смотрит на неё поверх толпы. Он начал пробираться к ней сквозь толпу. Он выглядел уже не таким пухлым, как прежде.

Он поклонился. «Госпожа Аделия».

Она кивнула ему. «Мастер Саймон с тобой?»

«Он задерживается в замке». Он заговорщически подмигнул ей. «Мне пришлось проводить сюда шерифа и его супругу, и я оставил его заниматься. Он умолял передать вам, что придёт позже. Позвольте сказать…»

Что бы он ни хотел сказать, его прервал звук трубы. Они собирались обедать.

Её пальцы были высоко подняты, и приор Джеффри присоединился к процессии, чтобы провести Аделию в зал. Мансур следовал рядом с ним. Там им пришлось расстаться: он – у главного стола, стоявшего напротив возвышения в одном конце зала, а она и Мансур – на своих нижних местах. Ей было интересно, где это будет происходить; вопрос старшинства был крайне важен как для хозяина, так и для гостя.

Аделия была свидетельницей того, как её тётя из Салерно чуть не лишилась чувств от беспокойства, пытаясь рассадить высокородных гостей за столом в порядке, который не оскорбил бы ни одного из них смертельно. Теоретически правила были ясны: принц должен быть равен архиепископу, епископ – графу, барон в феоде – приезжему барону, и так далее. Но предположим, легат, равный приезжему барону, был папой – где он сидел? Что, если архиепископ перешёл дорогу принцу, как это часто случалось? Или наоборот? Что случалось ещё чаще. Из-за непреднамеренного оскорбления могли возникнуть драки, ссоры. И виноват всегда был бедный хозяин.

Это дело взволновало даже Гилту, чья честь была затронута и которую также вызвали в Гранчестер на ночь, чтобы проделать интересные вещи с угрями на кухне. «Я буду наблюдать, и если сэр Джоселин угробит кого-нибудь из вас, это будет последняя бочка угрей, которую он от меня получит».

Войдя, Аделия заметила голову Гилты, с тревогой выглядывающую из-за двери.

Она чувствовала напряжение, видела, как взгляды бросались то вправо, то влево, пока маршал сэра Джоселина провожал гостей к их местам. Низшие иерархии, особенно те, кто сам выбился из колеи и чьи амбиции превосходили их происхождение, были столь же чувствительны, как и высшие, а может быть, и более.

Ульф уже провёл разведку. «Он здесь, наверху, а ты там, внизу», — сказал он, тыкая большим пальцем туда-сюда между Аделией и Мансуром. Он перенял медленный, осторожный детский лепет, который всегда использовал с Мансуром: «Ты. Сиди. Здесь».

Сэр Джоселин проявил щедрость, подумала Аделия, радуясь за Гилту и за себя. Мансур же был щедр, и, несмотря на награды, у него на поясе висел кинжал. Хотя его не посадили за главный стол с хозяином, хозяйкой, приором, шерифом и так далее, да он и не рассчитывал на это, он сидел довольно близко к нему на одной из длинных козл, тянувшихся вдоль всего большого зала. Прекрасная молодая монахиня, позволившая Аделии взглянуть на кости Маленького Святого Петра, сидела слева от него. Менее удачно расположился Роджер Актонский, которого поместили напротив.

Должно быть, назначение сборщика налогов потребовало серьёзных раздумий, подумала она. Непопулярный в своей профессии, но, тем не менее, человек короля и, в данный момент, правая рука шерифа. Сэр Джоселин предпочёл безопасность сэру Роули Пико. Он стоял рядом с женой шерифа, заставляя её смеяться.

Будучи, по всей видимости, всего лишь ассистенткой врача-микстуриста, да ещё и иностранкой, Аделия оказалась на других козлах в глубине зала, в его нижней части, хотя и на несколько позиций выше богато украшенной солонки, которая обозначала границу между гостями и крепостными, прибывшими исполнить повеление Христа накормить бедных. Ещё более бедные собрались во дворе вокруг жаровни, ожидая объедков.

Справа к ней присоединился егерь Хью, лицо которого, как всегда, оставалось бесстрастным, хотя он довольно вежливо ей поклонился. Также к ней присоединился незнакомый ей пожилой мужчина, занявший место слева.

Она была недовольна тем, что брата Гилберта поместили прямо напротив неё. Он тоже был недоволен.

Привели ломтерезок, и родители украдкой похлопали своих детей по рукам, когда те тянулись отломить кусочек, ведь прежде чем на хлеб можно было положить еду, должно было произойти ещё многое. Сэр Жослен должен был присягнуть на верность своему сюзерену, настоятельнице Джоан, что он и сделал, преклонив колено и вручив свою ренту – шесть молочно-белых голубей в позолоченной клетке.

Приор Джеффри должен произнести молитву. Чаши с вином должны быть наполнены для тоста за Томаса Кентерберийского и его нового приспешника, юного Питера Трампингтонского, ставшего причиной этого праздника. Любопытный обычай, подумала Аделия, вставая, чтобы выпить за здоровье усопших.

Сквозь почтительный гул прорезался нестройный крик. «Неверный оскорбляет наших святых». Роджер Актонский с торжествующим возмущением указывал на Мансура. «Он пьёт их в воде».

Аделия закрыла глаза. Боже, не дай ему зарезать свинью.

Но Мансур сохранял спокойствие, потягивая воду. Именно сэр Джоселин сделал выговор, понятный всему залу: «По вере своей этот джентльмен отрекается от спиртного, мастер Роджер. Если вы не можете сдержаться, позвольте мне предложить вам последовать его примеру».

Отлично сделано. Актон рухнул на скамейку. Мнение Аделии о хозяине дома улучшилось.

Но не поддавайся очарованию, сказала она себе. Memento mori. Буквально: помни о смерти. Он может быть убийцей; он крестоносец. Как и сборщик налогов.

И еще один мужчина за главным столом; сэр Джервас наблюдал за каждым ее шагом, пока она входила в зал.

Это ты ?

Теперь Аделия была уверена, что человек, убивший детей, был в крестовом походе. Дело было не только в том, что сладость была идентифицирована как арабский ююб, но и в том, что перерыв между нападением на овец и нападением на детей точно совпал с периодом, когда Кембридж откликнулся на призыв Утремера и послал туда часть своих людей.

Проблема была в том, что отсутствовало очень много…

«Кто уехал из города в год Великой бури?» — спросила Гилта, когда к ней обратились. «Ну, была дочь Ма Милл, которая попала в семью через торговца…»

«Мужчины, Гилта, мужчины».

«О, там было множество молодых людей. Видите ли, аббат Или призвал всю страну принять Крест». Под «страной» Гилта подразумевала «графство». «Должно быть, сотни отправились с лордом Фицгилбертом к Святым Местам».

Год выдался неудачным, сказала Гилта. Великий шторм уничтожил посевы, наводнение унесло людей и здания, болота затопило, даже кроткий Кем взбунтовался. Бог явил Свой гнев на грехи Кембриджшира. Только крестовый поход против Его врагов мог умилостивить Его.

Лорд Фицгилберт, подыскивая земли в Сирии взамен своих затопленных поместий, водрузил знамя Христа на рыночной площади Кембриджа. К нему приходили молодые люди, чьи средства к существованию были уничтожены штормом, а также амбициозные, предприимчивые, отвергнутые женихи и мужья с сварливыми жёнами. Суды предоставляли преступникам выбор: тюремное заключение или распятие. Грехи, шепчущиеся священникам на исповеди, отпускались – при условии, что преступник присоединялся к крестовому походу.

Небольшая армия двинулась дальше.

Лорд Фицгилберт вернулся, замороженный в гробу, и теперь лежал в собственной часовне под мраморным изображением самого себя, скрестив ноги в кольчуге в знаке крестоносца. Некоторые вернулись домой и умерли от болезней, которые принесли с собой, и были погребены в менее почетных могилах с простым мечом, высеченным в камне. Некоторые были просто именем в погребальном списке, который несли выжившие. Другие нашли более богатую и сухую жизнь в Сирии и решили остаться там.

Другие вернулись, чтобы заняться своими прежними делами, так что, по словам Гилты, Аделия и Саймон теперь должны внимательно присмотреться к двум лавочникам, нескольким крепостным, кузнецу и тому самому аптекарю, который поставлял лекарства доктору Мансуру, не говоря уже о брате Гилберте и молчаливом канонике, сопровождавшем приора Джеффри в дороге.

«Брат Гилберт отправился в крестовый поход?»

«Так и было. И бесполезно подозревать только тех, кто вернулся богатым, как сэры Жослен и Жервас, — безжалостно говорила Гилта. — Многие берут в долг у евреев, пусть и небольшие суммы, но достаточно большие, чтобы не платить проценты. И нет уверенности, что тот, кто кричит, чтобы еврея повесили, был тем же дьяволом, что убил этих мальчишек. Многое похоже на то, как еврей вытягивает шею , а потом называет себя христианами».