Небольшой дождь то накрапывал, то прекращался, облака то закрывали солнце, то снова давали ему светить.

Знание о близости Голгофы повлияло на естественные звуки: пение певунов, трепет листьев под дождём, скрип ветра на старой яблоне, пыхтение спотыкающегося горожанина Симона. Резкий стук овец, рвущих траву, для неё поглотила тяжёлая тишина, всё ещё вибрирующая от неслышимых криков.

Она обрадовалась предлогу, когда вдалеке увидела пастуха, пастуха монастыря (ведь это были овцы Святого Августина), и пошла с Ульфом поговорить с ним, оставив двоих мужчин продолжать поиски.

В десятый раз она перебрала в голове причины, приведшие их сюда. Дети, без сомнения, умерли в мелу.

Их нашли там, на иле, на грязной овечьей тропе, которая в конечном итоге вела к холму. И, что ещё важнее, их нашли на следующее утро после того, как холм был потревожен вторжением чужаков.

Следовательно, тела были перемещены ночью. Из меловых могил. А ближайшим меловым пластом, единственным возможным выходом меловой породы, откуда их могли вынести за это время, был Уондлбери-Ринг.

Она посмотрела в ту сторону, моргая от недавнего ливня, и увидела, что Саймон и Мансур исчезли.

Им придется пробираться по глубоким, темным аллеям, еще более темным из-за нависающих деревьев, которые когда-то были канавами, окружающими холм.

Какие древние люди укрепили это место этими рвами и с какой целью? Она вдруг задумалась, не пролилась ли здесь только детская кровь. Может ли место быть изначально зловещим и притягивать к себе тьму из человеческих душ, как оно притянуло убийц?

Или Везувия Аделия Рэйчел Ортезе Агилар была такой же жертвой суеверий, как старик, бормочущий заклинания над травой?

«Он собирается с нами поговорить или нет?» — прошипела она Ульфу. «Он должен знать, есть ли там пещера. Что-то».

«Он больше туда не ходит», — прошипел в ответ Ульф. «Говорят, Старый Ник пляшет по ночам. Эти ямки — его следы».

«Он позволяет своим овцам пастись там».

«В это время года здесь лучший выпас скота на много миль вокруг. Его собака с ними. Собака всегда подскажет, если что-то не так».

Умная собака, и одно лишь поднятие ее губы заставило Сейфгарда съёжиться.

Она задавалась вопросом, какой женщине молится пастух. Марии, матери Иисуса? Или более древней матери?

Церкви не удалось изгнать всех земных богов; для этого старика углубления на вершине холма были бы следами ужаса, который существовал за тысячи лет до появления христианского Сатаны.

Перед её мысленным взором встал образ гигантского рогатого зверя, топчущего детей. Она разозлилась на себя: что с ней?

Она тоже промокла и замёрзла. «Спроси его, видел ли он там Старого Ника, чёрт его побери».

Ульф задал вопрос тихо, нараспев, так что она не расслышала. Старик ответил тем же тоном.

«Он говорит, что близко не подходит. И я его не виню. Хотя он видел огонь по ночам».

«Какой пожар?»

«Огни. Огонь старого Ника, считает Уолт. Вокруг которого он танцует».

«Какой пожар? Когда? Где?»

Но отрывистый поток вопросов нарушил покой, который пастух обретал в общении с духом этого места. Ульф жестом призвал к тишине, и Аделия вернулась к размышлениям о духовном, о хорошем и плохом.

Сегодня на холме она была рада, что под туникой у нее было маленькое деревянное распятие, подаренное ей Маргарет, хотя именно ради Маргарет она всегда носила его.

Не то чтобы она имела что-то против веры Нового Завета; если бы её не трогали, она стала бы нежной и сострадательной религией; более того, стоя на коленях рядом с умирающей сиделкой, она молила именно Иисуса Маргарет о спасении. Он не сделал этого, но Аделия простила ему это; любящее старое сердце Маргарет слишком устало, чтобы продолжать жить дальше, – и, по крайней мере, конец был мирным.

Нет, Аделия возражала против церковной интерпретации Бога как мелкого, глупого, жадного до денег, ретрограда, допотопного тирана, который, создав невероятно разнообразный мир, запретил любое исследование его сложности, оставив Свой народ барахтаться в невежестве.

И ложь. В семь лет, изучая грамоту в монастыре Святого Георгия, Аделия была готова поверить тому, что говорили ей монахини и Библия, пока мать Амвросия не упомянула о рёбрах…

Пастух закончил молитву и что-то рассказывал Ульфу.

«Что он говорит?»

«Он говорит о телах, о том, что с ними сделал дьявол».

Было заметно, что Старый Уолт обращался к Ульфу как к равному. Возможно, подумала Аделия, умение мальчика читать поднимало его в глазах пастуха на уровень, который стирал разницу в возрасте.

«Что он сейчас говорит?»

«Он говорит то, чего никогда не видел, с тех пор как Старый Ник был здесь в прошлый раз и сделал то же самое с некоторыми овцами».

«О». Волк или что-то в этом роде.

«Говорит, что надеялся, что видел этого ублюдка в последний раз, но он вернулся».

Что Старый Ник сделал с овцой? Аделия резко спросила: «Что он сделал?» А затем спросила: «Какую овцу? Когда?»

Ульф задал вопрос и получил ответ: «Это было в год великой бури».

«Ради бога. А, неважно. Куда он девал туши? »

Поначалу Аделия и Ульф использовали ветки деревьев вместо лопат, но мел был слишком рыхлым, чтобы его можно было поднимать кусками, и им пришлось копать руками. «Что мы ищем?» — спросил Ульф, и не без оснований.

«Кости, мальчик, кости. Кто-то, не лиса, не волк, не собака… кто-то напал на этих овец, так он сказал».

«Старый Ник, — сказал он.»

«Никакого Старого Ника нет. Раны были похожи, разве он не говорил?»

Лицо Ульфа потемнело, и это было знаком того, что она начинала его узнавать, — ему не понравилось, как пастух описал раны.

«И, возможно, ему не следовало этого слышать, — подумала она, — но теперь было слишком поздно. Продолжай копать. В каком году был великий шторм?»

«Год, когда рухнула колокольня церкви Святой Этель».

Аделия вздохнула. В мире Ульфа времена года шли бесчисленными чередой, дни рождения проходили незаметно, лишь необычные события отмечали течение времени. «Как давно это было?» Она услужливо добавила: «В святки?»

«Не было Рождества, было время первоцветов». Но выражение лица Аделии, покрытого меловыми полосами, заставило Ульфа задуматься. «Шесть, семь Рождеств прошло».

«Продолжайте копать».

Шесть-семь лет назад.

Тогда, значит, на Уондлбери-Ринге стоял овчарня. Старый Уолт рассказывал, что раньше запирал там стадо на ночь. Теперь этого нет, с того утра, когда он обнаружил, что дверь распахнута, а трава вокруг — следы побоища.

Приор Джеффри, услышав об этом, не поверил пастушьему рассказу о дьяволе. Он сказал, что это волк, и отправился на поиски.

Но Уолт знал, что это не волк; волки так не поступают . Он выкопал яму у подножия холма, подальше от пастбищ, и снёс туда туши одну за другой, чтобы похоронить их там, «укладывая их с почтением», как он сказал Ульфу.

Какая человеческая душа так измучена, что готова резать и резать овцу?

Только один. Дай Бог, чтобы только один.

«Ну вот, начнем». Ульф обнаружил удлиненный череп.

«Молодец». На своей стороне ямы, которую они выкопали, пальцы Аделии тоже наткнулись на кость. «Нам нужна задняя часть».

Старый Уолт облегчил им задачу: пытаясь умиротворить души своих овец, он аккуратно разложил трупы рядами, словно павших солдат на поле боя.

Аделия вытащила один из скелетов и, откинувшись назад, положила его хвост себе на колени, стряхивая мел. Ей пришлось ждать, пока пройдёт очередной ливень, прежде чем свет стал достаточно ярким, чтобы рассмотреть его. Наконец, это случилось.

Она тихо сказала: «Ульф, приведи мастера Саймона и Мансура».

Кости были чистыми, шерсть к ним больше не прилипала, что свидетельствовало о том, что они пролежали здесь долго. Таз и лобковые кости, которые у свиньи – единственного скелета животных, с которым она была знакома, – были сильно повреждены. Старый Уолт был прав: никаких следов зубов. А вот ножевые ранения.

Когда мальчик ушел, она нащупала свою сумочку, развязала шнурок, достала маленькую дорожную доску, которую всегда носила с собой, открыла ее и начала рисовать.

Раны на этих костях соответствовали тем, что были нанесены детям; возможно, они были нанесены не тем же лезвием, а очень похожим, грубо заточенным, как конец плоского куска дерева, обструганного до состояния острия.

Что это было за оружие, чёрт возьми? Точно не дерево. Не стальной клинок, не обязательно железный, слишком уж грубой формы. Но острый, ужасно острый – позвоночник животного был перерезан.

Здесь ли впервые проявилась шокирующая сексуальная ярость убийцы? На беззащитных животных? Беззащитные всегда были рядом с ним.

Но почему такой перерыв между шестью-семью годами ранее и этим прошлым годом? Такие навязчивые состояния, как у него, вряд ли можно было сдерживать так долго. Вероятно, так и было; других животных убивали в другом месте, а их смерть приписывали волку. Когда животные перестали его удовлетворять? Когда он перешёл к детям? Был ли Маленький Святой Пётр его первым?

«Он ушёл», – подумала она. Шакал всегда остаётся шакалом. Случались и другие смерти в других местах, но этот холм – его излюбленное место для убийств. Здесь он танцует. Он уезжал, а теперь вернулся.

Аделия осторожно закрыла яму крышкой, защищавшей ее от дождя, отложила скелет в сторону и легла на живот, чтобы иметь возможность достать из ямы еще кости.

Кто-то пожелал ей доброго утра.

Он вернулся.

На мгновение она замерла, затем перевернулась, неловко и беззащитно, опершись руками о скелеты в яме позади себя, чтобы не упасть на них.

«Опять с костями разговариваете?» — с интересом спросил налоговый инспектор. «Что они скажут? Бе-е-е? »

Аделия заметила, что ее юбка задралась, обнажив значительную часть голой ноги, и она не в состоянии ее стянуть.

Сэр Роули наклонился, взял её под мышки и поднял, словно куклу. «Леди Лазарь из могилы, — сказал он, — полная могильной пыли». Он начал похлопывать её по телу, выпуская клубы кисло пахнущего мела.

Она оттолкнула его руку, уже не испугавшись, а рассердившись, очень рассердившись. «Что ты здесь делаешь?»

«Прогулка ради моего здоровья, доктор. Вы должны одобрить».

Он сиял здоровьем и хорошим настроением; он выделялся на сером фоне – румяные щеки и плащ – и походил на огромную малиновку. Он сдернул шапку, чтобы поклониться ей, и тем же движением поднял её грифельную доску. С видимой неловкостью он раскрыл её, открыв для себя рисунки.

Добродушие улетучилось. Он наклонился, чтобы рассмотреть скелет. Медленно выпрямился. «Когда это было сделано?»

«Шесть или семь лет назад», — сказала она.

Она подумала: «Это ты? Неужели за этими живыми голубыми глазами скрывается безумие?»

«Поэтому он начал с овец», — сказал он.

«Да». Быстрый ум? Или хитрость, позволившая предположить это, зная то, что она уже догадалась?

Его челюсть сжалась. Теперь перед ней стоял другой, гораздо менее добродушный человек. Он словно похудел.

Дождь усиливался. Саймона и Мансура не было видно.

Внезапно он схватил её за руку и потянул за собой. Охранница, не предупредив о приближении мужчины, радостно побежала за ними. Аделия понимала, что ей следует бояться, но чувствовала лишь негодование.

Они остановились под защитой бука, и Пико встряхнул её. «Почему ты каждый раз меня опережаешь? Кто ты , женщина?»

Это была Везувия Аделия Рахель Ортезе Агилар, и её избили. «Я врач из Салерно. Вы должны проявить ко мне уважение».

Он посмотрел на свои большие руки, сжимавшие её руки, и отпустил её. «Прошу прощения, доктор». Он попытался улыбнуться. «Так не пойдёт, правда?» Он снял плащ, аккуратно положил его у подножия дерева и пригласил её сесть. Она с радостью согласилась; ноги у неё всё ещё дрожали.

Он сел рядом с ней и рассудительно заговорил: «Но, видите ли, я особенно заинтересован в том, чтобы найти этого убийцу, но всякий раз, когда я следую за нитью, которая могла бы привести меня в глубины его лабиринта, я нахожу не Минотавра, а Ариадну».

«И Ариадна тебя находит», – подумала она. – «Могу ли я спросить, какая нить привела тебя сюда сегодня?»

Охранник поднял ногу, опираясь на ствол дерева, а затем устроился на свободном углу плаща.

«А, это», — сказал сэр Роули. «Легко объяснимо. Вы были так любезны, что наняли меня, чтобы я записал историю, которую вам поведали эти бедные кости в хижине отшельника, как их перенесли из мела в ил. Немного подумав, я даже вспомнил, когда это произошло». Он посмотрел на неё. «Полагаю, ваши мужчины обыскивают холм?»

Она кивнула.

«Они ничего не найдут. Я прекрасно знаю, что не найдут, потому что сам рыскал там последние два вечера, и поверьте мне, леди, с наступлением ночи там находиться негде».

Он ударил кулаком по плащу между ними, заставив Аделию подпрыгнуть, а Сейфгарда поднять глаза. «Но он же там, чёрт возьми. Ключ к Минотавру ведёт туда. Эти бедные мальчишки нам об этом говорили». Он посмотрел на свою руку, словно не видел её раньше, разгибая её. «Поэтому я извинился перед лордом-шерифом и поехал ещё раз взглянуть. И что я обнаружил? Мадам доктор прислушивается к новым костям. Вот, теперь вы всё знаете».

Он снова стал веселым.

Пока он говорил, моросил дождь, а теперь выглянуло солнце. Он как погода, подумала Аделия. И я не всё в нём понимаю.

Она спросила: «Тебе нравятся ююбы?»

«Обожаю их, мэм. Почему? Вы предлагаете мне один?»

"Нет."

«О», — он прищурился, глядя на неё, словно на человека, чей разум больше не следовало тревожить, а затем заговорил медленно и доброжелательно. — «Может быть, вы скажете мне, кто послал вас и ваших спутников на это расследование?»

«Король Сицилии», — сказала она.

Он осторожно кивнул. «Король Сицилии».

Она рассмеялась. Это могла быть царица Савская или Великий инквизитор; он не мог распознать правду, потому что не пользовался ею. Он считает меня сумасшедшим.