«А, тогда вы думаете, что он уже делал это раньше, где-то ещё?»

«Шакал всегда остается шакалом».

«Верно», — сказал Саймон. «Или он может быть новым рекрутом в армии Вельзевула, только начинающим удовлетворять свои желания».

Аделия нахмурилась: то, что убийцей оказался очень молодой человек, не соответствовало ее представлению о нем.

Саймон поднял голову. «Вы так не думаете, доктор?»

Она вздохнула; её втянуло во что-то помимо её воли. «Мы предполагаем?»

«Мы мало что можем сделать».

Неохотно, поскольку опасения исходили от чего-то, похожего на тень, мелькнувшую в тумане, она сказала: «Нападения неистовые, что говорит о молодости, но они спланированы, что говорит о зрелости. Он заманивает их в особое, уединённое место, например, на холм; думаю, так и есть, потому что никто не слышит их пыток. Возможно, он не торопится, не с Маленьким Питером — там он был более спешен, — а со следующими детьми».

Она сделала паузу, потому что эта теория была ужасной и основывалась на столь скудных доказательствах. « Возможно , их сохраняют живыми ещё какое-то время после похищения. Это говорит об извращённом терпении и любви к длительным мучениям. Я бы ожидала, что тело последней жертвы, учитывая день, когда его похитили, будет демонстрировать более глубокую степень разложения, чем это произошло на самом деле».

Она сердито посмотрела на них. «Но это может быть вызвано столь многими причинами, что как предположение это вообще не имеет никакого значения».

«Ах», — Саймон отодвинул чашку, словно она его обидела. «Мы уже не в деле. В конце концов, нам придётся расследовать передвижения сорока семи человек, носят ли они чёрную шерстяную одежду или нет. Придётся написать жене, что меня пока не будет дома».

«Есть одна вещь, — сказала Аделия. — Она пришла мне в голову сегодня, когда я разговаривала с госпожой Диной. Эта бедная женщина считает, что все убийства — результат заговора, целью которого является обвинить её народ…»

«Это не так», — сказал Саймон. «Да, он пытается обвинить евреев в своих звёздах Давида, но убивает он не поэтому».

Согласен. Каким бы ни был основной мотив этих убийств, он не расовый; в них слишком много сексуальной жестокости.

Она замолчала. Поклявшись не проникать в разум убийцы, она чувствовала, как он пытается опутать её. «Тем не менее, он, возможно, не видит причин, почему бы ему не извлечь из этого выгоду. Зачем он бросил тело Маленького Петра на лужайке Хаима?»

Брови Саймона поползли вверх; вопрос не стоило задавать. «Хаим был евреем, вечным козлом отпущения».

«Сработало чертовски хорошо», — сказал Мансур. «Никаких подозрений на убийцу. И, — он провёл пальцем по горлу, — «прощайте, евреи».

«Именно», – сказала Аделия. «Прощайте, евреи. Опять же, я согласна, что, вероятно, этот человек хотел впутать евреев, пока был занят этим. Но почему он выбрал именно этого еврея? Почему не положить тело рядом с одним из других домов? В ту ночь они были безлюдны и тёмны, потому что все евреи были на свадьбе Дины. Если бы он был в лодке – а, по-видимому, так и было, – убийца мог бы подбросить тело сюда; этот дом, дом Старого Бенджамина, находится у реки. Вместо этого он пошёл на неоправданный риск и выбрал хорошо освещённую лужайку Хаима, чтобы сбросить тело на неё».

Саймон наклонился ещё сильнее вперёд, почти коснувшись носом одного из подсвечников на столе. «Продолжай».

Аделия пожала плечами. «Я просто смотрю на конечный результат. Виноваты евреи; толпа доведена до безумия; Хаима, крупнейшего ростовщика Кембриджа, повесили. Башня, где хранились записи о всех задолжавших ростовщикам, сгорела в огне, вместе с Хаимом».

«Он был должен Хаиму? Наш убийца, удовлетворив свою извращенность, также хочет, чтобы ему списали долг?» Саймон задумался. «Но мог ли он рассчитывать на то, что толпа сожжёт башню? Или что она набросится на Хаима и повесит его, если уж на то пошло?»

«Он в толпе», — сказал Мансур, и голос его мальчика перешёл в крик: «Убейте евреев. Убейте Хаима. Хватит грязного ростовщичества. В замок, люди. Несите факелы».

Вздрогнув от звука, голова Ульфа выглянула из-за перил галереи, словно белый, непослушный одуванчик в сгущающейся темноте. Аделия погрозила ей пальцем. «Иди спать».

«Зачем ты говоришь на этом иностранном языке?»

«Чтобы ты не смог подслушать. Иди спать».

Через перила показалось ещё больше Ульфа. «Ты считаешь, что юды всё-таки не доставили Питеру и остальным?»

«Нет», — сказала ему Аделия и добавила, ведь именно Ульф обнаружил и показал ей канализацию. «Питер был мёртв, когда они нашли его на лужайке. Они испугались и сбросили его в канализацию, чтобы отвести от себя подозрения».

«Очень умно с их стороны, правда?» — Мальчик с отвращением хмыкнул. «А кто же тогда его прикончил? »

«Мы не знаем. Кто-то хотел, чтобы Хаима обвинили, возможно, кто-то задолжал ему денег. Ложись спать».

Симон поднял руку, чтобы остановить мальчика. «Мы не знаем, кто это, сын мой. Мы попытаемся выяснить». Аделии он сказал по-салернитски: «Ребёнок умён; он уже принёс пользу. Возможно, он сможет разведать для нас».

«Нет», — она сама удивилась своей горячности.

«Я могу помочь». Ульф покинул балюстраду и помчался вниз по лестнице. «Я следопыт. Я обшарил весь город своим копытом».

Гилта вошла, чтобы зажечь свечи. «Ульф, ложись спать, пока я тебя котам не скормила».

«Расскажи им, бабушка», — отчаянно прошептал Ульф. «Расскажи, какой я отличный следопыт. И я слышу, правда, бабушка? Я слышу то, чего никто другой не слышит, потому что меня никто не замечает, я могу ходить куда угодно… У меня есть право, бабушка, Гарольд и Питер были моими друзьями».

Глаза Гилты встретились с глазами Аделии, и мимолетный ужас в них подсказал Аделии, что Гилта знала то, что знала она: убийца снова убьет.

Шакал всегда остается шакалом.

Саймон сказал: «Ульф мог бы пойти с нами завтра и показать нам, где были найдены трое детей».

«Это у подножия ринга», — возразила Гилта. «Я не хочу, чтобы мальчишка был рядом».

«Мансур с нами. Убийца не на холме, Гюльта, он в городе; из города похитили детей».

Гилта посмотрела на Аделию, и та кивнула. Ульфу было безопаснее находиться в их компании, чем бродить по Кембриджу по собственному следу.

Гилта задумалась. «А как же больные?»

«Хирургическое отделение сегодня будет закрыто», — твердо заявил Саймон.

Столь же твёрдо Аделия сказала: «По дороге на холм врач осмотрит вчерашних тяжёлых пациентов. Я хочу убедиться, что ребёнок с кашлем в порядке. И ему нужно сменить повязку после ампутации».

Саймон вздохнул. «Нам следовало бы стать астрологами. Или юристами. Бесполезное занятие. Боюсь, дух Гиппократа наложил на наши плечи бремя долга».

«Так и есть». В ограниченном пантеоне Аделии верховенствовал Гиппократ.

Ульфа уговорили спуститься в подвал, где он спал со слугами, Гилта удалилась на кухню, а трое остальных возобновили обсуждение.

Саймон задумчиво побарабанил пальцами по столу. Он замолчал. «Мансур, мой добрый, мудрый друг, я думаю, ты прав: наш убийца год назад был в толпе, призывая к смерти Хаима. Доктор, вы согласны?»

«Возможно, так оно и есть», — осторожно сказала Аделия. «Госпожа Дина, конечно же, считает, что на толпу напали намеренно».

«Убить евреев», – подумала она, – «излюбленное требование Роджера Актонского». Как же уместно, если это существо окажется таким же ужасным в действии, как и в жизни».

Она произнесла это вслух, но тут же усомнилась. Убийца детей, безусловно, был убедителен. Она не могла представить, чтобы робкая Мэри поддалась соблазну Эктона, сколько бы сладостей он ей ни предлагал. У этого человека не было ни хитрости, ни хвастовства, ни уродства. И, презирая расу, он вряд ли стал бы брать деньги в долг у еврея.

«Не обязательно, — сказал ей Саймон. — Я видел, как люди выходили из конторы моего отца, осуждая его ростовщичество, в то время как их кошельки были набиты его золотом. Тем не менее, этот парень носит шерстяную одежду, и нам нужно проверить, был ли он в Кембридже в нужные даты».

Его настроение поднялось; он всё-таки скоро вернётся к семье. «Au loup!» Сияя от их недоумения, он сказал: «Мы напали на след, друзья мои. Мы – Нимроды. Господи, если бы я знал азарт погони, я бы забросил учёбу ради охоты. Тьер-хиллаут! Разве это не зов?»

Аделия любезно сказала: «Я думаю, англичане кричат «алуй!» и «тут!».

«Правда? Как быстро портится язык. Ну что ж. Однако наша добыча уже на виду. Завтра я вернусь в замок и воспользуюсь этим превосходным органом», — он постучал себя по носу, который дёргался, как у землеройки, — «чтобы вынюхать, кто в этом городе задолжал Хаиму деньги, которые тот не хочет возвращать».

«Не завтра», — сказала Аделия. «Завтра мы пойдём в Уондлбери-Хилл». Для поисков понадобятся все трое. И Ульф.

«Значит, послезавтра». Саймон не собирался отступать. Он поднял кувшин сначала за Аделию, затем за Мансура. «Мы идём по его следу, мои хозяева. Мужчина зрелого возраста, три ночи назад на Уондлбери-Хилл, в такой-то день в Кембридже, человек в большом долгу перед Хаимом и возглавляет толпу, жаждущую крови ростовщика. С доступом к чёрной шерсти». Он сделал большой глоток и вытер рот. «Мы почти знаем размер его сапог».

«Кто-то может оказаться совершенно другим», — сказала Аделия.

К этому списку она бы добавила еще и мантию добродушия, ведь если бы дети, как и Питер, добровольно пошли на встречу со своим убийцей, их наверняка убедило бы обаяние и даже юмор.

Она подумала о крупном сборщике налогов.

Гилта не одобряла, когда ее хозяева засиживались допоздна, и приходила убирать со стола, пока они за ним сидели.

«Вот, — сказала она, — давай посмотрим на твоё конфи. У меня на кухне дядя Матильды Б.; он занимается кондитерским делом. Может, он и видел подобное».

В Салерно так не пойдёт, подумала Аделия, поднимаясь по лестнице. На вилле родителей тётя следила за тем, чтобы слуги не только знали своё место, но и соблюдали его, разговаривая с ними — и причём с уважением.

С другой стороны, подумала она, что предпочтительнее: почтение или сотрудничество?

Она сняла с волос Мэри конфету и положила её вместе с льняным платком на стол. Саймон отшатнулся. Дядя Матильды Б. ткнул в неё пальцем, словно в пирожок, и покачал головой.

«Ты уверена?» Аделия наклонила свечу, чтобы свет был лучше.

«Это зизифус», — сказал Мансур.

«Думаю, с сахаром», — сказал дядя. «Для моего дела слишком дорого, мы подслащиваем мёдом».

«Что ты сказал?» — спросила Аделия у Мансура.

«Это ююба. Их сделала моя мама, да будет доволен ею Аллах».

« Жожоба», — сказала Аделия. «Конечно. Их делают в арабском квартале Салерно. О, Боже…» Она опустилась на стул.

«Что такое?» Саймон вскочил на ноги. «Что?»

«Это были не евреи-евреи, это были мармеладки». Она зажмурилась, едва в силах вынести повторение картины, на которой маленький мальчик оглянулся, прежде чем исчезнуть в темноте деревьев.

К тому времени, как она открыла их, Гилта уже вывела Матильду Б. и её дядю из комнаты, а затем вернулась. На неё смотрели непонимающие лица.

Аделия сказала по-английски: « Вот что имел в виду Маленький Святой Пётр. Ульф нам рассказал. Он сказал, что Пётр крикнул через реку своему другу Уиллу, что идёт за евреями-евреями. Но тот не пошёл. Он сказал, что идёт за ююбами. Этого слова Уилл раньше не слышал; он перевёл его как „евреи-евреи“».

Никто не произнес ни слова. Гилта взяла стул и села рядом с ними, облокотившись на стол и приложив руки ко лбу.

Саймон нарушил молчание: «Вы, конечно, правы».

Гилта подняла глаза. «Именно этим их и соблазняли, конечно. Но я никогда о таком не слышала».

«Их может привезти арабский торговец, — заметил Саймон. — Это лакомство Востока. Мы ищем кого-то со связями в арабских странах».

«Возможно, крестоносец-сладкоежка», — сказал Мансур. «Крестоносцы привозят их обратно в Салерно, а может быть, кто-то привозит их сюда».

«Всё верно, — Саймон снова начал волноваться. — Всё верно. Наш убийца побывал на Святой Земле».

И снова Аделия подумала не о сэре Жервасе или сэре Джоселине, а о сборщике налогов, еще одном крестоносце.

ОВЦЫ, КАК И ЛОШАДИ, не по своей воле попирают павших. Пастух по имени Старый Уолт, шедший со своим стадом на дневной выпас на холм Уондлбери, увидел, как в его кудрявом потоке появился просвет, словно невидимый пророк призвал его разделиться. К тому времени, как он достиг препятствия, которое оно обошло, непрерывный поток овец снова стал сплошным.

Но его собака начала выть.

Вид детских тел, странное переплетение которых лежало на груди каждого из них, нарушил уклад жизни, в которой единственным врагом была плохая погода или нечто, пришедшее на четырех ногах и от которого можно было избавиться.

Теперь старый Уолт чинил его. Его сухие, морщинистые руки были сложены на сгибе, на согнутой голове и плечах был накинут мешок, глаза, словно бусины, глубоко посажены, он созерцал траву, где лежали трупы, и бормотал что-то себе под нос.

Ульф, сидевший рядом, сказал, что молится Владычице. «Чтобы исцелила это место, например».

Аделия отошла на несколько ярдов, выбрала кочку и сидела на ней, Сейфгард сидел рядом. Она пыталась расспросить пастуха, но, хотя его взгляд скользнул по ней, он её не увидел. Она видела, что он её не замечает, словно чужая женщина была настолько далека от его опыта, что оставалась для него невидимой.

Это следует предоставить Ульфу, который, как и пастух, был жителем болот и поэтому претендовал на прочное положение в ландшафте.

Какой странный пейзаж. Слева от неё земля спускалась к равнине болот и океану ольхи и ив, хранивших свои тайны. Справа, вдали, виднелась голая вершина холма с лесистыми склонами, где она, Саймон, Мансур и Ульф провели последние три часа, исследуя странные углубления в земле, наклоняясь, чтобы заглянуть под кусты, выискивая логово, где было совершено убийство, – и не находя его.