Иегуда поднял взгляд.

«Что это?» — спросил Саймон почти без интереса. «Ванная дыра? Путь к отступлению?»

«Сток», — угрюмо сказал Иегуда. «В подвале течёт ручей».

Саймон кивнул. «Значит, в подвале есть водосток? Большой? Ведущий в реку?» На секунду его взгляд метнулся к Аделии, которая кивнула ему в ответ. «Устье выходит под пирсом, где швартуются баржи Хаима?»

«Откуда вы знаете?»

«Итак, — сказал Саймон все еще кротко, — ты затолкнул тело туда».

Иегуда закачался и снова заплакал. «Мы молились над ним. Мы стояли в темноте подвала и читали молитвы за усопших».

«Ты прочитал молитвы за усопшего? Хорошо, хорошо. Это будет угодно Господу. Но ты не пошёл посмотреть, поплыло ли тело свободно, когда оно добралось до реки » .

Иегуда от удивления перестал плакать. «Неужели?»

Симон вскочил на ноги, воздев руки в мольбе к Господу, который допустил существование таких глупцов.

«Реку обыскали», — вставила Аделия на салернийском наречии, услышав только Саймона и Мансура. «Весь город был на свободе. Даже если бы тело зацепилось за подпорку под пирсом, такой обыск всё равно бы его нашёл».

Саймон покачал головой. «Они разговаривали», — устало сказал он на одном языке. «Мы евреи, доктор. Мы разговариваем. Мы обдумываем исход, последствия; мы гадаем, угодно ли это Господу и стоит ли нам вообще это делать. Говорю вам, к тому времени, как они закончили болтать и приняли решение, поисковики уже ушли». Он вздохнул. «Они ослы, и хуже ослов, но они не убили мальчика».

«Знаю». Хотя не было ни одного суда, который бы этому поверил. Иегуда и его тесть, справедливо опасаясь за свою жизнь, совершили отчаянный поступок, причём неудачный, получив лишь несколько дней передышки, за которые тело, застрявшее ниже ватерлинии под пирсом, раздулось настолько, что само освободилось и всплыло на поверхность.

Она повернулась к Иегуде, не в силах больше ждать. «Прежде чем спустить тело в канализацию, вы осмотрели его? В каком состоянии оно было? Было ли оно изуродовано? Было ли оно одето?»

Иегуда и Биньямин с отвращением посмотрели на неё. «Ты привела в нашу компанию женщину-гуля?» — спросил Биньямин Саймона.

«Упырь? Упырь? » Саймон снова рисковал кого-нибудь ударить, и Мансур протянул руку, чтобы остановить его. «Ты столкнул бедного мальчика в канализацию и говоришь мне о упырях?»

Аделия вышла из комнаты, оставив Саймона в полном разгаре тирады. В замке остался один человек, который мог рассказать ей то, что она хотела узнать.

Когда она пересекала зал по пути к двору, сборщик налогов заметил её уход. Он на мгновение отошёл от шерифа, чтобы дать указания своему оруженосцу.

«Этот Сарацин не с ней, да?» Пипин нервничал; он все еще бережно относился к своей спине.

«Просто посмотрите, с кем она разговаривает».

Аделия прошла через залитый солнцем двор к углу, где собрались еврейские женщины. Она узнала ту, которую искала, по её молодости и тому, что из всех женщин именно ей предложили стул. И по её вздутому животу. По крайней мере, восемь месяцев назад, рассудила Аделия.

Она поклонилась дочери Хаима. «Госпожа Дина?»

Тёмные глаза, огромные и оборонительные, посмотрели на неё. «Да?»

Девочка была слишком худой для своего состояния; округлый живот, возможно, был инвазивным выступом, прикрепившимся к тонкому растению. Впалые глазницы и щёки были покрыты тёмной кожей, похожей на веленевую.

Доктор в Аделии подумал: « Вам нужно что-нибудь из стряпни Гилты, леди; я об этом позабочусь».

Она представилась как Аделия, дочь Гершома из Салерно. Её приёмный отец, возможно, и был евреем-отступником, но сейчас не время было затрагивать тему его или её собственного отступничества. «Можем ли мы поговорить?» Она оглядела остальных женщин, которые собирались рядом. «Одна?»

Дина на мгновение замерла. Её лицо было укрыто от солнца почти прозрачной паутинкой; её богато украшенный головной убор был не повседневным. Из-под старой шали, накинутой на плечи, выглядывал шёлк, расшитый жемчугом. Аделия с жалостью подумала: « Она в том же платье, в котором вышла замуж».

Наконец, по мановению руки остальные женщины разбежались; пускай и беглянка, и сирота, Дина всё ещё сохраняла своё положение среди женщин, будучи дочерью человека, который был самым богатым евреем в Кембриджшире. И ей было скучно; проведя год взаперти с ними, она наверняка слышала всё, что говорили её подруги, – и слышала это не раз.

«Да?» Девушка приподняла вуаль. Ей было лет шестнадцать, не больше, и она была прекрасна, но лицо её выражало горечь. Услышав, чего хочет Аделия, она отвернулась. «Я не буду об этом говорить».

«Настоящий убийца должен быть пойман».

«Они все убийцы». Она склонила голову набок, словно прислушиваясь, и подняла палец, чтобы Аделия слушала вместе с ней.

Из-за куртины доносились едва слышные крики, указывающие на то, что Роджер Актонский откликнулся на прибытие епископа к воротам замка. Среди этого гомона можно было различить «Убивайте евреев».

Дина сказала: «Знаешь, что они сделали с моим отцом? Что они сделали с моей матерью?» Молодое лицо сморщилось, став ещё моложе. «Я скучаю по маме. Я скучаю по ней».

Аделия опустилась на колени рядом с ней, взяла руку девочки и приложила её к своей щеке. «Она хотела бы, чтобы ты была храброй».

«Я не могу», — Дина запрокинула голову и дала волю слезам.

Аделия взглянула туда, где остальные женщины нервно колебались, и покачала головой, чтобы остановить их. «Да, можете», — сказала она. Она положила руки Дины и свои на округлившийся живот девочки. «Твоя мать хотела бы, чтобы ты проявила смелость ради её внучки».

Но горе Дины, вырвавшись наружу, смешалось с ужасом. «Они и ребёнка убьют». Она широко раскрыла глаза. «Ты слышишь? Они сейчас ворвутся. Они сейчас ворвутся » .

Как же им было ужасно! Аделия представляла себе изоляцию, даже скуку, но не каждодневное ожидание, словно зверь, попавший в капкан, прихода волков. Нельзя было забыть, что снаружи стая; вой Роджера из Актона напоминал им об этом.

Она безуспешно пыталась утешить его: «Король не позволит им войти». И «Твой муж здесь, чтобы защитить тебя».

«Его». Это было сказано с презрением, от которого высохли слезы.

Был ли это царь, над которым так насмехались? Или муж? Девушка не увидела бы человека, за которого ей было велено выйти замуж, пока сама не вышла за него замуж; Аделия никогда не считала это хорошим обычаем. Еврейский закон не позволял молодой женщине выходить замуж против её воли, но слишком часто это означало лишь то, что её нельзя было принудить выйти замуж за человека, которого она ненавидела. Сама Аделия избежала замужества благодаря щедрости приёмного отца, который удовлетворил её желание хранить безбрачие. «Хороших жён, слава Богу, много, — сказал он, — но хороших врачей мало. А хорошая женщина-врач дороже жемчуга».

В случае с Диной страшный день свадьбы и последовавшее за ним тюремное заключение не предвещали семейного счастья.

«Послушайте меня», — отрывисто сказала Аделия. «Если вашему ребёнку не суждено провести остаток жизни в этом замке, если убийце не суждено остаться на свободе и убивать других детей, скажите мне то, что я хочу знать». В отчаянии она добавила: «Простите, но, по сути, он убил и ваших родителей».

Красивые глаза с мокрыми ресницами смотрели на неё, словно на невинную девочку. «Но ведь именно поэтому они это и сделали. Разве ты не знаешь?»

«Знаете что?»

«Почему они убили мальчика? Мы знаем. Они убили его только для того, чтобы свалить вину на нас. Иначе зачем бы они закопали его тело на нашей территории?»

«Нет», — сказала Аделия. «Нет».

«Конечно, убили». Губы Дины скривились в презрительной усмешке. «Это было запланировано. Потом они натравили толпу, убили евреев, убили Хаима-ростовщика. Вот что они кричали, и вот что они сделали».

«Убивайте евреев», — эхом донеслось от ворот.

«С тех пор умерли и другие дети», — сказала Аделия. Новая мысль застала её врасплох.

«Их тоже. Их убили, чтобы у толпы был повод, когда они придут вешать нас, остальных». Дина была неумолима. Потом она перестала быть таковой. «Ты знала, что моя мать встала передо мной? Ты знала это? Так что они разорвали её на части, а не меня?»

Внезапно она закрыла лицо и стала качаться взад и вперед, как это делал ее муж несколько минут назад, только Дина молилась за ее умершую: «Осех шолом бимромов, ху яасех шолом олайну, валь кол йисроэль. Омейн».

«Омейн». Тот, кто творит мир в Своих высоких святилищах, да дарует мир нам и всему Израилю. Если Ты там, Боже, молилась Аделия, пусть так и будет.

Конечно , эти люди считали бы своё положение преднамеренно спровоцированным, заговором гоев с целью убийства детей, если бы таким образом они могли убивать евреев. Дина не спрашивала, почему; ответом ей была история.

Мягко и решительно Аделия опустила руки Дины, чтобы та могла заглянуть в лицо девочки. «Послушайте меня, госпожа. Один человек убил этих детей, одного. Я видела их тела, и он наносит им такие ужасные увечья, что я не скажу вам, какие именно. Он делает это, потому что испытывает похоти, которых мы не осознаём, потому что он не человек в нашем понимании. Теперь Симон Неаполитанский пришёл в Англию, чтобы избавить евреев от этой вины, но я не прошу вас помочь ему, потому что вы еврейка. Я прошу вас, потому что это противоречит всем законам Божьим и человеческим, чтобы дети страдали так, как страдали эти дети».

Шум в замке нарастал на протяжении всего дня, уменьшая бред Роджера Актона до птичьего щебетания.

Бык, ожидающий травли, добавлял свой рев к скрежету точильного камня, где оруженосцы затачивали клинки своих хозяев. Солдаты муштровали. Дети, недавно выпущенные играть в сад шерифа, смеялись и кричали.

А на ристалище к рыцарям, упражнявшимся на деревянных мечах, присоединился сборщик налогов, решивший сбросить лишний вес.

«Что ты хочешь знать?» — спросила Дина.

Аделия похлопала её по щеке. «Ты достойна своей храброй матери». Она перевела дух. «Дина, ты видела это тело на лужайке до того, как погас свет, до того, как его накрыли скатертью, до того, как его унесли. В каком оно было состоянии?»

«Бедный ребёнок». На этот раз Дина плакала не по себе, не по своему ребёнку, не по матери. «Бедный мальчик. Кто-то отрезал ему веки».

Восемь

Я должна была убедиться», — сказала Аделия. «Мальчик мог погибнуть от руки кого-то другого, не нашего убийцы, или даже случайно — травмы могли быть получены уже после смерти».

«Они так делают, — сказал Саймон. — Когда их случайно убивают, они выпрыгивают на ближайший еврейский газон».

«Нужно было убедиться, что он умер так же, как и остальные. Это нужно было доказать». Аделия устала так же, как Саймон, хотя и не испытывала такого же отвращения, как он, к тому, как евреи обращались с телом на лужайке; ей было их жаль. «Теперь мы можем быть уверены, что евреи его не убивали».

«И кто этому поверит?» — Саймон был решительно подавлен.

Они ужинали. Последние лучи солнца, проникавшие почти прямо сквозь нелепые окна, согревали комнату и золотили оловянный кувшин Саймона. Чтобы сэкономить вино, он вернулся к английскому пиву. Мансур пил ячменную воду, которую ему приготовила Гилта.

Теперь Мансур спросил: «Почему собака отрезает себе веки?»

«Я не знаю». Аделия не хотела думать о причине.

«Знаешь, что я думаю?» — сказал Саймон.

Она не стала. В Салерно ей показали тела, некоторые из которых умерли при подозрительных обстоятельствах; она осмотрела их; передала результаты своему приёмному отцу, который, в свою очередь, сообщил властям; тела увезли. Иногда, всегда позже, она узнавала, что случилось с преступником – если его или её нашли. Это был первый раз, когда она участвовала в физическом преследовании убийцы, и ей это не доставляло удовольствия.

«Думаю, они умирают для него слишком быстро, — сказал Саймон. — Думаю, он хочет, чтобы они обращали на него внимание даже после их смерти».

Аделия отвернулась и стала смотреть, как мошки танцуют в лучах солнца.

«Я знаю, какие части я отрежу, когда мы его поймаем, иншаллах », — сказал Мансур.

«Я помогу тебе», — согласился Саймон.

Два таких разных человека. Араб, возвышающийся в кресле, с темным лицом, почти неразличимым на фоне белых складок головного убора; еврей, чье лицо, освещенное солнцем, наклонился вперед, его пальцы вертели и вертели бутылку. Оба были в согласии.

Почему мужчины считали это самым худшим? Возможно, для них так оно и было. Но это было мелочью, как кастрация дикого животного. Вред, причинённый этим существом, был слишком велик для человеческого возмездия, боль, которую оно причинило, распространилась слишком далеко. Аделия подумала об Агнес, матери Гарольда, и её бдении. Она подумала о родителях, собравшихся вокруг маленьких катафалков в церкви Святого Августина. О двух мужчинах в подвале Хаима, молящихся, насилуя свою природу, избавляясь от страшного бремени. Она подумала о Дине и о тени, падшей на неё, которую невозможно было развеять.

Это объясняет желание вечного проклятия, подумала она, ведь не может быть никакого искупления ни для этих мертвецов, ни для тех живых, которых они оставили. Не в этой жизни.

«Вы согласны со мной, доктор?»

"Что?"

«Моя теория относительно увечий».

«Это не входит в мои обязанности. Я здесь не для того, чтобы разбираться, почему убийца делает то, что он делает, а для того, чтобы просто доказать, что он это сделал».

Они уставились на нее.

«Прошу прощения», — сказала она тише, — «но я не буду входить в его мысли».

Саймон сказал: «Возможно, нам придётся сделать именно это, прежде чем всё это дело будет закончено, доктор. Думайте так же, как он».

«Тогда сделай это сам», — сказала она. «Ты самый хитрый».

Он грустно вздохнул; сегодня вечером все были мрачными. «Давайте подумаем, что нам о нём известно. Мансур?»

«До появления святого здесь не было убийств. Может быть, он недавно появился здесь год назад».