Лица повернулись. Перья замерли в середине счёта, абаки замерли.

Генри перестал бить себя в грудь. Он небрежно сказал: «И если я не ошибаюсь, Господь сочтёт его такой же занозой в заднице, как и меня». Он наклонился, мягко приложил палец к нижней челюсти Аарона из Линкольна и приподнял её. «В тот момент, когда эти ублюдки зарубили Бекета, я стал уязвим. Церковь жаждет мести, ей нужна моя печень, горячая и дымящаяся, она жаждет возмещения и должна его получить, и одно из её желаний, всегда желанных, — это изгнание вас, евреев, из христианского мира».

Служащие вернулись к своей работе.

Король помахал документом перед носом еврея. «Это петиция, Аарон, с требованием изгнать всех евреев из моего королевства. В данный момент копия, также написанная мастером Актоном, и пусть гончие ада сожрут его яйца, отправляется к Папе. Убитый ребёнок в Кембридже и пропавшие без вести должны стать предлогом для требования изгнания вашего народа, и, после смерти Бекета, я не смогу отказаться, потому что, если я это сделаю, Его Святейшество будет вынужден отлучить меня от церкви и наложить интердикт на всё моё королевство. Разве ты думаешь о интердикте? Это значит быть ввергнутым во тьму; младенцам отказывать в крещении, не давать рукоположенных браков, мёртвые должны оставаться непогребёнными без благословения Церкви. И любой выскочка с насрой на штаны может оспорить моё право на власть».

Генрих встал и прошёлся взад-вперёд, останавливаясь, чтобы поправить край гобелена, раздувшегося от ветра. Через плечо он бросил: «Разве я не хороший король, Аарон?»

«Вы правы, мой господин». Правильный ответ. И это правда.

«Разве я плохо отношусь к своим евреям, Аарон?»

«Вы правы, милорд. Конечно, правы». И снова правда. Генрих облагал своих евреев налогами, словно фермер доит коров, но ни один монарх в мире не был к ним справедливее и не поддерживал такой порядок в своём маленьком королевстве, чтобы евреи чувствовали себя в нём в большей безопасности, чем почти в любой другой стране известного мира. Из Франции, Испании, из стран крестового похода, из России они приезжали, чтобы насладиться привилегиями и безопасностью, которые можно было найти в Англии Плантагенетов.

Куда же нам идти? – подумал Аарон. – Господи, Господи, не посылай нас обратно в пустыню. Если нам больше не суждено жить в Земле Обетованной, давайте хотя бы жить под правлением этого фараона, который хранит нас.

Генри кивнул. «Ростовщичество — грех, Аарон. Церковь его не одобряет, не позволяет христианам осквернять им свои души. Предоставьте это вам, евреям, у которых нет души. Конечно, это не мешает Церкви брать у вас в долг. Сколько её соборов построено на ваши личные займы?»

«Линкольн, милорд». Аарон начал считать на своих дрожащих, артритных пальцах. «Питерборо, Сент-Олбанс, потом было не меньше девяти цистерцианских аббатств, а потом…»

«Да, да. Дело в том, что седьмая часть моего годового дохода поступает от налогов с вас, евреев. А церковь хочет, чтобы я от вас избавился». Король вскочил, и снова резкие анжуйские слова огласили галерею. «Разве я не поддерживаю в этом королевстве мир, какого оно никогда не знало? Боже мой, как, по их мнению, я это делаю ?»

Нервничающие клерки бросили перья и кивнули. Да, милорд. Так и есть, милорд.

«Вы правы, мой господин», — сказал Аарон.

«Не молитвой и постом, говорю тебе». Генрих снова успокоился. «Мне нужны деньги, чтобы вооружить армию, платить судьям, подавлять мятежи за границей и содержать жену в её адских расточительных привычках. Мир — это деньги, Аарон, а деньги — это мир». Он схватил старика за плащ и притянул к себе. «Кто убивает этих детей ?»

«Не мы, милорд. Милорд, мы не знаем » .

На один интимный момент ужасающие голубые глаза с короткими, почти невидимыми ресницами заглянули в душу Аарона.

«Мы же не знаем, правда?» — спросил король. Старика отпустили, привели в порядок, поправили плащ, хотя лицо короля всё ещё было близко, а голос — нежным шёпотом. «Но, думаю, нам лучше всё выяснить, а? Поскорее » .

Когда сержант сопровождал Аарона из Линкольна к лестнице, Генрих II крикнул: «Я буду скучать по вам, евреи, Аарон».

Старик обернулся. Король улыбался, или, по крайней мере, его редкие, крепкие зубы обнажились в подобии улыбки. «Но далеко не так сильно, как вам, евреям, меня не хватает», — сказал он.

НА ЮГЕ ИТАЛИИ несколько недель спустя…

Гординус Африканский добродушно моргнул, глядя на гостя, и погрозил пальцем. Он знал это имя; оно было объявлено с помпой: «Из Палермо, представляющий нашего всемилостивейшего короля, его светлость Мардохея фил Берахию». Он даже знал его в лицо, но Гординус запоминал людей только по их болезням.

«Геморрой, — наконец торжествующе сказал он, — у тебя был геморрой. Как он?»

Мордехай фил Берахия нелегко было смутить; будучи личным секретарём короля Сицилии и хранителем королевских секретов, он не мог себе этого позволить. Конечно, он был оскорблён – о мужском геморрое не пристало говорить на людях, – но его крупное лицо оставалось бесстрастным, а голос – холодным. «Я пришёл посмотреть, всё ли в порядке у Симона Неаполитанского».

«С чего?» — с интересом спросил Гординус.

С гением, подумал Мордехай, всегда трудно иметь дело, а когда он, как в данном случае, начинал увядать, это было практически невозможно. Он решил использовать вес царственного «мы».

«Уехал в Англию, Гордин. Симон Менахем из Неаполя. Мы посылали Симона из Неаполя в Англию разобраться с проблемами, которые там у евреев».

Секретарь Гордина пришёл им на помощь, подойдя к стене, покрытой нишами, из которых, словно обрывки труб, торчали свитки пергамента. Он говорил ободряюще, словно обращаясь к ребёнку: «Помните, милорд, у нас было королевское письмо… о, боги, он его перенёс».

Это займёт время. Лорд Мордехай тяжело шагал по мозаичному полу с изображением ловящих рыбу амуров – римской работы, которой не меньше тысячи лет. Это была одна из вилл Адриана.

Эти врачи хорошо себя проявили. Мордехай игнорировал тот факт, что его собственный палаццо в Палермо был отделан мрамором и золотом.

Он сел на каменную скамью, тянущуюся вокруг открытой балюстрады, с видом на город внизу и за ним на бирюзовое Тирренское море.

Гордин, всегда внимательный, как врач, сказал: «Его светлости понадобится подушка, Гай».

Принесли подушку. Принесли финики. И вино. Гай нервно спросил: «Это приемлемо, мой господин?» Свита короля, как и Сицилийское королевство и сама Южная Италия, состояла из стольких людей самых разных вер и рас – арабов, ломбардцев, греков, норманнов и, как в случае с Мардохеем, евреев, – что предложение угощения могло быть нарушением того или иного религиозного закона о питании.

Его светлость кивнул; ему стало лучше. Подушка приятно погрела зад, морской бриз освежил, а вино было отменным. Его не должна была оскорблять прямота старика; более того, когда дела будут закончены, он действительно заговорит о геморрое; в прошлый раз его вылечил Гординус. В конце концов, это был город врачевания, и если кого и можно было назвать старейшиной его великой медицинской школы, так это Гординуса Африканского.

Он наблюдал, как старик, забыв о госте, вернулся к рукописи, которую читал, и как обвислая загорелая кожа на руке натянулась, когда он обмакнул перо в чернила, чтобы внести исправление. Кем он был? Тунисцем? Мавром?

Прибыв на виллу, Мардохей спросил дворецкого, следует ли ему снять обувь перед входом, добавив: «Я забыл, какую религию исповедует твой хозяин».

«Он тоже, мой господин».

Только в Салерно, подумал сейчас Мордехай, люди забывают о своих манерах и своем боге, поклоняясь больным.

Он не был уверен, что одобряет это; несомненно, это замечательно, но вечные законы были нарушены, трупы препарированы, женщины освобождены от угрожающих плодам заболеваний, женщинам разрешено заниматься врачебной практикой, плоть подверглась хирургическому вмешательству.

Они приходили сотнями: люди, которые слышали название Салерно и все же отправлялись туда, иногда по собственной воле, иногда неся своих больных, пробираясь через пустыни, степи, болота и горы, чтобы исцелиться.

Глядя вниз на лабиринт крыш, шпилей и куполов, потягивая вино, Мардохей не в первый раз изумлялся тому, что именно этот город из всех городов — а не Рим, не Париж, не Константинополь, не Иерусалим — создал медицинскую школу, сделавшую его врачом мира.

В этот момент звон монастырских колоколов, звонивших для молитвы, столкнулся с призывом к молитве муэдзина мечетей и сразился с голосами синагогальных канторов, и все они поднимались вверх по склону холма, чтобы обрушиться на уши человека на балконе беспорядочным шумом мажорных и минорных тонов.

Вот, конечно, и всё. Смесь. Жёсткие, жадные нормандские авантюристы, создавшие королевство на Сицилии и юге Италии, были прагматиками, но прагматиками дальновидными. Если человек соответствовал их целям, им было всё равно, какому богу он поклоняется. Чтобы установить мир – а значит, и процветание – необходимо было объединить несколько покоренных ими народов. Второсортных сицилийцев не будет. Официальными языками должны были стать арабский, греческий, латынь и французский. Развитие для любого человека любой веры, насколько это было возможно.

И мне не на что жаловаться, подумал он. В конце концов, он, еврей, работал вместе с греко-православными христианами и католиками-папистами на нормандского короля. Галера, с которой он высадился, была частью сицилийского королевского флота и находилась под командованием арабского адмирала.

На улицах внизу джеллабы соприкасались с рыцарскими кольчугами, кафтаны — с монашескими облачениями, а их владельцы не только не плевали друг в друга, но и обменивались приветствиями и новостями, а главное — идеями.

«Вот он, мой господин», — сказал Гай.

Гордин взял письмо. «Ах да, конечно. Теперь я вспомнил. «Саймон Менахем из Неаполя отправляется в плавание с особой миссией…» Нимм, ниммм. «…евреи Англии находятся в затруднительном положении, им грозит опасность… местных детей подвергают пыткам и смерти…» О, боже мой. «…и вина падает на евреев…» О, боже мой. «Вам приказано найти и отправить вместе с вышеупомянутым Саймоном человека, сведущего в причинах смерти, который говорит и по-английски, и по-еврейски, но не сплетничает ни на одном из этих языков » .

Он улыбнулся своей секретарше. «И я так и сделал, не так ли?»

Гай пошевелился. «В то время возникли некоторые вопросы, милорд…»

«Конечно, знал, я прекрасно помню. И не просто специалист по патологическим процессам, но и владеющий латынью, французским, греческим и другими указанными языками. Прекрасный студент. Я сказал об этом Саймону, потому что он, казалось, был немного обеспокоен. «Лучше никого не найти», — сказал я ему.

«Отлично», — Мордехай поднялся. «Отлично».

«Да», — Гордин всё ещё торжествовал. «Думаю, мы точно выполнили задание царя, не так ли, Гай?»

«До определённого предела, милорд».

В поведении слуги было что-то особенное – Мардохей был приучен замечать такие вещи. И почему, если задуматься, Симон Неаполитанский был так обеспокоен выбором человека, который должен был его сопровождать?

«Кстати, как там король?» — спросил Гординус. «Та маленькая неприятность разрешилась?»

Не обращая внимания на маленькую неприятность царя, Мардохей обратился напрямую к Гаю: «Кого он послал?»

Гай взглянул на своего господина, который возобновил чтение, и понизил голос. «Выбор человека в данном случае был необычным, и я задумался…»

«Слушай, мужик, это очень деликатная миссия. Он же не азиатку выбрал, да? Жёлтую? Торчащую, как лимон, в Англии?»

«Нет, не знал». Мысли Гординуса вернулись к ним.

«Ну и кого же ты послал?»

Гординус рассказал ему.

Недоверие заставило Мардохея снова спросить: «Ты послал… кого?»

Гординус повторил свой ответ.

Крик Мордехая стал еще одним криком, разорвавшим этот год криков: «Ты глупый, глупый старый дурак».

Два

«Наш настоятель умирает», — сказал монах. Он был молод и отчаялся. «Настоятель Джеффри умирает, и ему негде преклонить голову. Одолжи нам свою повозку во имя Господа».

Вся кавалькада наблюдала, как он ссорится со своими братьями-монахами из-за того, где их настоятель должен провести свои последние земные минуты, причем двое других предпочитали открытый передвижной катафалк настоятельницы или даже землю крытой повозке языческого вида торговцев.

На самом деле, толпа людей в черном, снующих по дороге к приору, так стесняла его, там, где он изнывал от боли, и клевала его советами, что они могли быть похожи на ворон, кружащих над падалью.

Монахиня настоятельницы что-то ему подсовывала. «Сама костяшка пальца святого, господин. Но приложи ещё раз, умоляю. На этот раз это чудодейственное свойство…»

Её тихий голос почти утонул в громких настойчивых просьбах клерка по имени Роджер из Актона, который донимал бедного приора чем-то ещё со времён Кентербери. «Истинная костяшка пальца истинного распятого святого. Только верь…»

Даже настоятельница трубила о каком-то беспокойстве. «Но приложи к больному месту крепкую молитву, настоятель Джеффри, и святой Петр сделает своё дело».

Вопрос решил сам приор, который, изрыгая ругательства и боль, как выяснилось, предпочитал любое место, каким бы языческим оно ни было, лишь бы подальше от настоятельницы, надоедливого проклятого клирика и остальных таращащихся ублюдков, толпившихся вокруг и наблюдавших за его предсмертными муками. Он не был, как он с некоторой энергией заявил, кровавым аттракционом. (Несколько проходивших крестьян остановились, чтобы смешаться с кавалькадой, и с интересом наблюдали за движениями приора.)

Это была телега торговцев. Поэтому молодой монах обратился к мужчинам, сидевшим в телеге, на нормандском французском, надеясь, что они его поймут — до сих пор они с женщиной лишь болтали на иностранном языке.

На мгновение они, казалось, растерялись. Затем женщина, маленькая, неряшливая, спросила: «Что с ним?»