АНГЛИЯ, 1171
Вот они. С дороги слышен звон упряжи и видна поднимающаяся в тёплое весеннее небо пыль.
Паломники возвращаются после Пасхи в Кентербери. Символы святого Фомы, принявшего мученическую смерть, приколоты к плащам и шляпам — должно быть, монахи из Кентербери сгребают их в кучу.
Они — приятное отвлечение от потока повозок, чьи возницы и волы угрюмы от усталости после пахоты и сева. Эти люди сыты, шумны и ликуют от того, что им даровано это путешествие.
Но один из них, такой же жизнерадостный, как и остальные, — детоубийца. Божья благодать не простирается на детоубийцу.
У женщины во главе процессии – крупной женщины на чалой кобыле – к её плату приколот серебряный жетон. Мы её знаем. Она – настоятельница женского монастыря Святой Радегунды в Кембридже. Она говорит. Громко. Сопровождающая её монахиня на послушном иноходце молчит и смогла позволить себе только Томаса Бекета в оловянной оправе.
Высокий рыцарь, едущий между ними на хорошо управляемом боевом коне – поверх кольчуги он носит накидку с крестом, свидетельствующим о его участии в крестовом походе, и, как и настоятельница, он лежит на серебре – вполголоса комментирует высказывания настоятельницы. Настоятельница их не слышит, но они вызывают у молодой монахини нервную улыбку.
Позади этой группы – плоская повозка, запряжённая мулами. Повозка везёт один-единственный предмет: прямоугольный, несколько маловатый для занимаемого им пространства – рыцарь и оруженосец, по-видимому, охраняют его. Он накрыт покрывалом с гербовыми знаками. Покачивание повозки смещает покрывало, открывая уголок резного золота – то ли большой реликварий, то ли небольшой гроб. Оруженосец наклоняется с коня и распрямляет покрывало, так что предмет снова скрывается.
А вот и королевский офицер. Довольно жизнерадостный, крупный, грузный для своего возраста, одет как штатский, но это заметно. Во-первых, его слуга носит королевский герб, расшитый анжуйскими леопардами, а во-вторых, из его перегруженной седельной сумки торчат абак и острый конец денежных весов.
За исключением слуги, он ездит один. Никто не любит сборщиков налогов.
Итак, вот вам приор. Мы его тоже знаем по фиолетовому кольчуге, которую он носит, как и все каноники святого Августина.
Важно. Настоятель Джеффри из монастыря Святого Августина в Барнуэлле, который возвышается над большой излучиной реки Кам напротив монастыря Святой Радегунды и затмевает его. Известно, что он и настоятельница не ладят. Ему прислуживают три монаха, а также рыцарь – тоже крестоносец, судя по его накидке, – и оруженосец.
О, он болен. Ему следовало бы идти в первых рядах процессии, но, похоже, у него болят животы, а они у него немаленькие. Он стонет и игнорирует клирика с тонзурой, который пытается привлечь его внимание. Бедняга, на этом участке пути ему негде помочь, даже в гостинице, пока он не доберётся до своего лазарета на территории монастыря.
Горожанин с мясистыми лицами и его жена, оба заботящиеся о приоре и дающие советы его монахам. Менестрель, поющий под лютню. За ним – охотник с копьями и гончими, раскрашенными, как английская погода.
Вот идут вьючные мулы и прочая прислуга. Обычный сброд.
Ага, вот. В самом конце процессии. Более хулиганистый, чем остальные. Крытая повозка с цветными каббалистическими знаками на брезенте. Двое мужчин на скамье возницы, один крупный, другой мелкий, оба темнокожие, у более крупного был мавританский головной убор, обмотанный вокруг головы и щек. Наверное, шарлатаны-разносчики.
А на заднем борту сидит женщина, болтая, как крестьянка, ногами в юбке. Она оглядывается вокруг с яростным интересом. Взгляд её вопросительно скользит по дереву, по травинке: как тебя зовут? На что ты годен? Если нет, то почему? Как магистр в суде. Или идиот.
На широком краю раздела между нами и всеми этими людьми (даже на Великой Северной дороге, даже в этом 1171 году ни одно дерево не должно расти на расстоянии ближе, чем выстрел из лука от дороги, на случай, если оно даст убежище грабителям) стоит небольшая придорожная часовня, обычное домашнее плотницкое укрытие для Девы Марии.
Некоторые из всадников собираются проехать мимо с поклоном и молитвой «Богородица», но настоятельница демонстративно зовёт конюха, чтобы тот помог ей спешиться. Она тяжело бредет по траве, чтобы преклонить колени и громко помолиться.
Один за другим, с некоторой неохотой, к ней присоединяются все остальные. Приор Джеффри закатывает глаза и стонет, когда ему помогают спуститься с лошади.
Даже трое из повозки спешились и стоят на коленях, хотя невидимый сзади, тот, что потемнее, похоже, обращает свои молитвы к востоку. Боже, помоги нам всем – сарацинам и прочим нечестивцам позволено без разрешения разгуливать по дорогам Генриха II.
Губы шепчут святому; руки сплетают невидимый крест. Бог, конечно, плачет, но Он позволяет рукам, растерзавшим невинную плоть, оставаться незапятнанными.
Снова сев на коней, кавалькада продолжает движение и поворачивает на Кембридж, ее затихающий гул оставляют нас наедине с грохотом повозок с урожаем и щебетом птиц.
Но теперь у нас в руках клубок нитей, нить, которая приведёт нас к убийце детей. Но чтобы распутать её, нам сначала нужно проследить её на двенадцать месяцев назад…
…ДО 1170 ГОДА. Год вопиющий. Король вопил, требуя избавиться от своего архиепископа. Монахи Кентербери кричали, когда рыцари выплескивали мозги этого архиепископа на камни его собора.
Папа римский требовал покаяния для короля. Английская церковь торжествовала – теперь она добилась того, чего хотела.
А где-то далеко, в Кембриджшире, раздался детский крик. Звук был тихим, дребезжащим, но он нашёл своё место среди остальных.
Поначалу в крике чувствовалась надежда. Это сигнал: «Иди и забери меня, я напуган». До сих пор взрослые оберегали ребёнка от опасности, уводили его от ульев, кипящих горшков и кузнечного огня. Они должны быть рядом; они всегда были рядом.
Услышав этот звук, олени, пасущиеся на залитой лунным светом траве, подняли головы и замерли, но это был не их детёныш, испуганный до смерти; они продолжали пастись. Лиса остановилась на рыси, подняв одну лапу, чтобы прислушаться и оценить угрозу.
Горло, издавшее крик, было слишком узким, а место слишком изолированным, чтобы добраться до человеческой помощи. Крик изменился; он стал неверующим, настолько высоким по шкале изумления, что достиг высоты свистка охотничьего охотника, направляющего собак.
Олени бежали, разбегаясь среди деревьев, их белые шкуры, словно костяшки домино, падали в темноту.
Крик теперь был мольбой, обращенной, возможно, к мучителю, возможно, к Богу: « Пожалуйста, не надо, пожалуйста, не надо», — а затем превратился в монотонный крик агонии и безнадежности.
Воздух был благодарным, когда, наконец, ребенок замолчал и обычные ночные звуки снова вошли в тишину: шелест ветра в кустах, хрюканье барсука, сотни криков мелких млекопитающих и птиц, умирающих в пасти естественных хищников.
В Дувре старика спешно вели по замку со скоростью, не соответствующей его ревматизму. Замок был огромный, очень холодный, в нём раздавалось эхо яростных звуков. Несмотря на то, с какой скоростью ему приходилось идти, старик всё ещё дрожал от холода – отчасти из-за страха. Судебный пристав вёл его к человеку, который пугал всех.
Они шли по каменным коридорам, иногда мимо открытых дверей, из которых лился свет и тепло, слышались голоса и звуки лиры, а иногда мимо других, закрытых, за которыми старику открывались, по его мнению, нечестивые сцены.
Их продвижение заставило слуг замка съежиться или отшвырнуть их с дороги, так что за ними обоими оставался след из опрокинутых подносов, забрызганных горшков с мочой и сдавленных возгласов обиды.
Ещё одна винтовая лестница, и они оказались в длинной галерее, конец которой занимали столы вдоль стен и массивный стол со столешницей из зелёного сукна, разделённой на квадраты. На квадратах стояли стопки счётчиков. Около тридцати клерков наполняли комнату скрипом перьев по пергаменту. Цветные шарики щёлкали и щёлкали по проволочкам их счётов, создавая впечатление, будто они попали на поле, где роятся трудолюбивые сверчки.
Единственным отдыхающим человеком во всем этом месте был мужчина, сидевший на одном из подоконников.
«Аарон из Линкольна, милорд», — объявил сержант.
Аарон из Линкольна опустился на одно больное колено и коснулся лба пальцами правой руки, затем протянул ладонь в знак почтения человеку на подоконнике.
«Ты знаешь, что это?»
Аарон неловко оглянулся на огромный стол и не ответил; он знал, в чем дело, но вопрос Генриха II был риторическим.
«Это не для игры в бильярд, скажу я вам», — сказал король. «Это моё казначейство. Эти квадраты представляют мои английские графства, а фишки на них показывают, какой доход с каждого из них поступает в королевскую казну. Вставайте».
Он схватил старика и подвёл его к столу, указывая на один из квадратов. «Это Кембриджшир». Он отпустил Аарона. «Используя твою недюжинную финансовую хватку, Аарон, как ты думаешь, сколько там фишек?»
«Недостаточно, милорд?»
«В самом деле», — сказал Генри. «Кембридж — прибыльное графство, как правило. Довольно равнинное, но оно производит значительное количество зерна, скота и рыбы и, как правило, хорошо платит в казну. Его значительное еврейское население также хорошо платит в казну, как правило. Разве количество счётчиков на нём в данный момент не отражает истинного состояния его богатства?»
Старик снова не ответил.
«И почему это?» — спросил Генри.
Аарон устало сказал: «Думаю, это из-за детей, господин. Смерть детей всегда вызывает сожаление…»
«В самом деле, так оно и есть», — Генри приподнялся на краю стола, свесив ноги. «А когда дело касается экономики, это катастрофа. Крестьяне Кембриджа бунтуют, а евреи… где они?»
«Укрывается в своем замке, мой господин».
«То, что от него осталось», — согласился Генри. «Они действительно. Мой замок. Они едят мою еду на благотворительность и тут же её выворачивают, потому что боятся уйти. Всё это значит, что они не приносят мне никаких денег, Аарон».
«Нет, мой господин».
«А восставшие крестьяне сожгли восточную башню, в которой хранятся все записи о долгах евреям, а значит, и мне , не говоря уже о налоговых счетах, потому что они считают, что евреи пытают и убивают их детей».
Впервые среди барабанного боя в голове старика раздался свисток надежды. «Но вы же не верите, милорд?»
«Чего не надо?»
«Вы не верите, что евреи убивают этих детей?»
«Не знаю, Аарон», — любезно ответил король. Не отрывая глаз от старика, он поднял руку. Писарь подбежал и вложил в неё кусок пергамента. «Это рассказ некоего Роджера из Актона, который говорит, что это ваша обычная практика. По словам доброго Роджера, евреи обычно на Пасху истязают по крайней мере одного христианского ребёнка, помещая его в бочку с откидной крышкой, пробитую изнутри гвоздями. Так было всегда, так будет всегда».
Он сверился с пергаментом. «Они помещают ребёнка в бочку, а затем закрывают её так, чтобы булавки вошли в его плоть. Эти демоны затем собирают кровь, просачивающуюся в их сосуды, чтобы смешать её с ритуальными выпечками».
Генрих II поднял взгляд: «Неприятно, Аарон». Он вернулся к пергаменту. «О, и ты много смеёшься, пока делаешь это».
«Вы знаете, что это неправда, милорд».
Несмотря на все внимание, которое обратил король, вмешательство старика можно было принять за еще один щелчок на счетах.
«Но в эту Пасху, Аарон, в эту Пасху ты начал их распинать. Ведь наш добрый Роджер Актонский утверждает, что найденный младенец был распят. Как же звали ребёнка?»
«Питер Трампингтонский, милорд», — ответил дежурный клерк.
«Этот Питер из Трампингтона был распят, и потому та же участь вполне может постигнуть и двух других пропавших детей. Распятие, Аарон». Король тихо произнёс это могучее и страшное слово, но оно пронеслось по холодной галерее, набирая силу. «Уже поднялась агитация за причисление Маленького Питера к лику святых, как будто у нас их и так мало. Двое детей пропали без вести, и одно бескровное изуродованное тельце найдено на моих болотах, Аарон. Вот это пирожки!»
Генрих встал из-за стола и пошёл по галерее, старик последовал за ним, оставив позади поле сверчков. Король вытащил табурет из-под окна и пнул другой в сторону Аарона. «Сядь».
Здесь было тише; влажный, резкий воздух, проникавший сквозь незастеклённые окна, заставлял старика дрожать. Из них двоих Аарон был одет богаче. Генрих II одевался как охотник с небрежными привычками; придворные его королевы умащали волосы мазями и надушились эфирными маслами, но от Генриха пахло лошадьми и потом. Руки у него были грубые, рыжие волосы коротко подстрижены, обрамляя голову, круглую, как пушечное ядро. И всё же, подумал Аарон, никто никогда не принимал его за кого-то иного, кроме правителя империи, простиравшейся от границ Шотландии до Пиренеев.
Аарон мог бы его полюбить, почти полюбил, если бы этот человек не был таким ужасающе непредсказуемым. Когда этот царь приходил в ярость, он кусал ковры, и люди умирали.
«Бог ненавидит вас, евреев, Аарон, — сказал Генри. — Вы убили Его Сына».
Аарон закрыл глаза и ждал.
«И Бог меня ненавидит».
Аарон открыл глаза.
Голос короля поднялся в плаче, наполнившем галерею, словно отчаянный трубный глас. «Боже милостивый, прости этого несчастного и раскаивающегося короля. Ты знаешь, как Томас Бекет противостоял мне во всём, так что в ярости я взывал к его смерти. Peccavi, peccavi, ибо некоторые рыцари, ошибившись в моём гневе, поскакали убить его, думая угодить мне, за эту мерзость Ты, в праведности Своей, отвратил от меня лицо Твое. Я – червь, моя вина, моя вина, моя вина. Я пресмыкаюсь под Твоим гневом, в то время как архиепископ Томас принят в Твою славу и восседает одесную Твоего милостивого Сына, Иисуса Христа».