Саймон признал, что у приора были основания для подозрений, «но не больше, чем у кого-либо ещё». По его словам, ему понравилось то, что он увидел в сборщике налогов. Аделия, узнавшая, что скрывалось за дружелюбной внешностью, когда сэр Роули навязал ей своё присутствие во время осмотра тел погибших детей, не согласилась. Она нашла его раздражающим.

Казалось, он захватил весь замок. Шериф смотрел на него, ожидая помощи, неспособный справиться ни с чем, кроме своих насущных проблем. «Они что, не знают, что приближается Эйр?»

Роули повернулся к Саймону: «Мой господин желает знать, что вы здесь делаете».

Саймон сказал: «С позволения Господа мы поговорим с Иегудой Габиролем».

«В этом нет ничего плохого, а, милорд? Показать им дорогу?» Он уже двинулся дальше.

Шериф схватил его. «Не оставляй меня, Пико».

«Это ненадолго, милорд, я обещаю».

Он проводил троицу по коридору, не переставая говорить. «Шерифу только что сообщили, что судьи Эйра намерены провести выездную сессию в Кембридже. В дополнение к тому, что ему нужно представить дело в Казначейство, это означает значительную дополнительную работу, и он чувствует себя, скажем так, несколько перегруженным. Я, конечно, тоже».

Он пухло улыбнулся им сверху вниз; менее ошеломлённого человека было бы трудно найти. «Пытаемся выяснить, какие долги евреям, а следовательно, и королю. Хаим был главным ростовщиком в этом графстве, и все его счета сгорели в пожаре башни. Сложность вернуть то, что не говорит само за себя, весьма существенна. Однако…»

Он как-то странно слегка поклонился Аделии. «Слышал, мадам доктор балуется кулачным массажем. Казалось бы, не по-медицински, учитывая, во что это выливается. Может быть, у вас были на то свои причины, мадам?»

Аделия спросила: «Что такое выездная сессия суда?»

Они прошли через арку и следовали за сэром Роули по винтовой лестнице башни, а Сейфгард топал позади них.

Через плечо сборщик налогов сказал: «А, выездная ассиза. Вернее, суд, вердикт королевских разъездных судей. Судный день – и почти такой же страшный, как Божий, для тех, кто на его весах. Суд над элем и наказание за разбавление. Суд над хлебом, то же самое за недовес. Передача в тюрьму, виновность или невиновность заключенных. Представление земель, права собственности, представление ссор, оправдание… список можно продолжать. Присяжные должны быть предоставлены. Происходит не каждый год, но когда случается… Матерь Божия, помоги нам, эти ступени крутые».

Он пыхтел, ведя их наверх. Лучи солнца, проникавшие сквозь бойницы в глубине камня, освещали крошечные площадки, каждая со своей арочной дверью.

«Попробуй похудеть», — сказала ему Аделия, глядя на его поднимающуюся задницу.

«Я мужчина мускулистый, мадам».

«Толстяк», — сказала она. Она замедлила шаг, чтобы он успел обойти следующий поворот раньше неё, и прошипела Саймону, стоявшему позади: «Он собирается подслушать, что мы скажем».

Саймон убрал руки с перил, которые помогали ему подняться, и раздвинул их. «Он, должно быть, уже знает, что мы здесь делаем. Он знает – Господи, он прав насчёт этой лестницы – кто ты. В чём разница?»

Разница была в том, что этот человек делал выводы из того, что говорилось евреям. Аделия не доверяла выводам, пока не собрала все доказательства. Она также не доверяла сэру Роули. «А если он окажется убийцей?»

«Значит, он уже знает». Саймон закрыл глаза и нащупал поручень.

Сэр Роули ждал её наверху лестницы, очень расстроенный. «Вы считаете меня толстым, госпожа? Хочу вам сказать, что, услышав о моём походе, Нур-ад-Дин собирал свои палатки и ускользал в пустыню».

«Ты отправился в крестовый поход?»

«Святые места не смогли бы обойтись без меня».

Он оставил их в небольшой круглой комнате, единственными удобствами которой были несколько табуреток, стол и два незастекленных окна с открывающимся видом, пообещав, что мастер Габироль посетит их через несколько минут и пришлет своего оруженосца с угощениями.

Пока Саймон расхаживал взад-вперед, а Мансур стоял, как обычно, застыв в неподвижности, Аделия подошла к окнам, одно из которых выходило на запад, другое на восток, чтобы изучить открывающуюся из каждого окна панораму.

На западе, среди невысоких холмов, она видела крыши с зубцами, на которых развевался штандарт. Даже в миниатюре на расстоянии поместье, которое сэр Жервас владел у монастыря, было больше, чем Аделия могла бы ожидать от рыцарского жалованья. Если поместье сэра Джоселина, принадлежавшее монахиням, к юго-востоку и за пределами вида из обоих окон, было таким же большим, то оба джентльмена, похоже, неплохо зарабатывали на своих арендных владениях и крестовых походах.

Вошли двое мужчин. Иегуда Габирол был молод, его черные ушки были плотно прижаты к впалым щекам с оттенком иберийской бледности.

Незваный гость был стар, и подъём ему дался с трудом. Он вцепился в дверной косяк, хрипло представляясь Саймону. «Биньямин бен рав Моше. А если ты Саймон из Неаполя, то я знал твоего отца. Старый Эли ещё жив, да?»

Поклон Саймона был нехарактерно кратким, как и представление Аделии и Мансура: он просто назвал их имена, не объяснив их присутствия.

Старик кивнул им, всё ещё хрипя. «Это вы заняли мой дом?»

Поскольку Саймон не собирался отвечать, Аделия сказала: «Да, мы. Надеюсь, ты не против».

«Я бы не возражал?» — печально сказал Старый Бенджамин. «Он в хорошем состоянии, да?»

«Да. Думаю, так даже лучше, когда есть чем заняться».

«Вам нравятся окна в холле?»

«Очень мило. Очень необычно».

Саймон обратился к молодому человеку: «Иегуда Габирол, год назад, как раз перед Песахом, ты женился на дочери Хаима бен Элиэзера здесь, в Кембридже».

«Причина всех моих бед», — мрачно сказал Иегуда.

«Мальчик приехал аж из Испании, чтобы сделать это», — сказал Бенджамин. «Я всё устроил. Впрочем, это был удачный брак, я сам это говорю. Если всё оказалось неудачным, разве в этом виноват шадхан ? »

Саймон продолжал игнорировать его, не сводя глаз с Иегуды. «В тот день в этом городе пропал ребёнок. Возможно, мастер Габироль сможет пролить свет на то, что с ним случилось».

Аделия никогда не видела Саймона с этой стороны: он был зол.

Оба мужчины разразились идишскими возгласами. Тонкий голос молодого перекрыл низкий голос Бенджамина: «Откуда мне знать? Разве я хранитель английских детей?»

Саймон ударил его по лицу.

Ястреб-перепелятник сел на западный подоконник и снова взлетел, потревоженный вибрацией в комнате, когда звук пощёчины Саймона отдавался эхом от стен. На щеке Иегуды остались отпечатки пальцев.

Мансур шагнул вперёд, готовясь к ответному удару, но молодой человек закрыл лицо и съежился. «Что ещё мы могли сделать? Что ещё?»

Аделия, незамеченная, стояла у окна, пока трое евреев, придя в себя, вытащили три табурета в центр комнаты и сели на них. Даже для такого случая – целая церемония, подумала она.

Говорил в основном Бенджамин, пока юный Иегуда плакал и качался.

Хорошая была свадьба, сказал Старый Бенджамин, союз между деньгами и культурой, между дочерью богатого человека и этим молодым испанским ученым с блестящей родословной, которого Хаим намеревался оставить в качестве eidem af kest, зятя, проживающего по соседству, которому он даст приданое в десять марок...

«Пойдем», — сказал Саймон.

Стоял прекрасный день ранней весны; хупа в синагоге была украшена первоцветами. «Я сам разбил стекло…»

" Ладить ."

Итак, мы вернулись в дом Хаима на свадебный банкет, который, учитывая богатство Хаима, должен был продлиться целую неделю. Флейта, барабаны, скрипка, цимбалы, столы, ломящиеся от яств, кубки с вином, которые снова и снова наполняются, интронизация невесты под белой парчой, речи – всё это на лужайке у реки, потому что дом едва ли мог вместить всех гостей, некоторые из которых проделали путь в тысячу миль.

«Возможно, Хаим немного хвастался перед городом», — признался Бенджамин.

Неизбежно, подумала Аделия. Для бюргеров, которые не приглашали его к себе в гости, но при этом спешили занять у него денег? Конечно, да.

«Иди», — Саймон был неумолим, но в этот момент Мансур поднял руку и начал на цыпочках идти к двери.

Он. Аделия напряглась. Сборщик налогов прислушивался.

Мансур распахнул дверь, сдвинув её с петель наполовину. На пороге, приложив ухо к замочной скважине, стоял на коленях не сэр Роули, а его оруженосец. Рядом на полу стоял поднос с кувшином и чашками.

Одним плавным движением Мансур схватил поднос и пнул подслушивающего с лестницы. Мужчина – он был совсем юн – докатился до поворота лестницы, где его застали врасплох, так что он согнулся пополам, поджав ноги выше головы. «Ой! Ой! » Но когда Мансур пошевелился, словно собираясь последовать за ним и снова пнуть, мальчик вскочил на ноги и, держась за спину, побежал вниз по ступенькам.

Аделия подумала, что странным было то, что трое еврея, сидевших на стульях, не обратили на произошедшее никакого внимания, словно оно имело не большее значение, чем очередная птица, севшая на подоконник.

Неужели этот пухлый сэр Роули — убийца? Что его так волнует в этих убитых детях?

Были люди – она знала это, потому что сталкивалась с ними, – которых смерть возбуждала, и которые пытались подкупом пробраться в каменный зал школы, когда она работала с трупом. Гординусу пришлось поставить стражу на своём поле смерти, чтобы отпугивать мужчин, даже женщин, желающих поглазеть на разлагающиеся свиные туши.

Она не заметила этой особой непристойности у сэра Роули во время допроса, который она проводила в келье Святой Верберты; он казался потрясенным.

Но он послал свое существо — Пипина, так звали сквайра, — подслушать через замочную скважину, что наводило на мысль, что сэр Роули хотел быть в курсе расследования, проводимого ею и Саймоном, либо из интереса ( в таком случае, почему бы ему не спросить нас напрямую?) , либо из страха, что это приведет к нему.

Что ты?

Но ответ был не таким, каким он казался. Аделия снова обратила внимание на троих мужчин в их кругу.

Саймон еще не позволил Мансуру раздать содержимое подноса; он навязывал это двум евреям, используя события свадьбы дочери Хаима.

К вечеру. Спускались холодные сумерки, гости вернулись в дом танцевать, но лампы в саду продолжали гореть. «И, возможно, мужчины немного напились», — сказал Бенджамин.

«Ты нам расскажешь?» Никогда еще Саймон не проявлял такой гнев.

«Говорю тебе, говорю. Так вот, невеста и её мать — две женщины, которые были ближе этих двоих, — вышли на улицу подышать воздухом, разговаривают…» Бенджамин замедлил шаг, не желая переходить к сути.

«Там было тело». Все повернулись к Иегуде; о нём забыли. «Посреди лужайки, словно кто-то выбросил его из реки, из лодки. Женщины увидели его. На него падал свет лампы».

«Маленький мальчик?»

«Возможно». Иегуда, если он вообще это видел, то лишь мельком, сквозь винную дымку. «Хаим это видел. Женщины закричали».

«Ты видел это, Бенджамин?» — впервые спросила Аделия.

Бенджамин взглянул на неё, отпустил и сказал Саймону, как будто это был ответ: «Я был шадханом » . Устроитель этой великолепной свадьбы, уставленной вином со всех сторон? Разве он способен что-либо увидеть?

«Что сделал Хаим?»

Иегуда сказал: «Он потушил все светильники».

Аделия увидела, как Саймон кивнул, словно это было разумным решением: первое, что вы делаете, обнаружив труп на лужайке, — вы выключаете лампы, чтобы его не увидели соседи или прохожие.

Это потрясло её. Но, с другой стороны, она подумала, что не была еврейкой. Клевета о том, что на Песах евреи приносят в жертву христианских детей, была приклеена к ним, словно тень, пришитая к их пяткам, чтобы следовать за ними повсюду. «Эта легенда — орудие, — сказал ей приёмный отец, — используемое против каждой страшной и ненавистной религии теми, кто боится и ненавидит её. В первом веке, в Риме, обвиняли в использовании крови и плоти детей в ритуальных целях именно ранних христиан».

На протяжении многих веков детоеды были евреями. Это убеждение было настолько глубоко укоренено в христианской мифологии, и евреи так часто страдали из-за него, что автоматической реакцией на обнаружение тела христианского ребёнка на еврейском газоне было желание спрятать его.

«Что мы могли сделать?» — закричал Бенджамин. «Скажите мне, что нам следовало сделать. В ту ночь с нами были все влиятельные евреи Англии. Раввин Давид приехал из Парижа, раввин Меир — из Германии, великие библейские комментаторы, Шолом из Честера привёз свою семью. Разве мы хотели, чтобы таких лордов разорвали на куски? Нам нужно было время, чтобы они ушли».

Пока его важные гости сидели на лошадях и разбредались по ночам, Хаим завернул тело в скатерть и отнес его в свой подвал.

Как и почему этот маленький труп появился на лужайке, кто с ним что-то сделал – всё это почти не обсуждалось оставшимися кембриджскими евреями. Их волновало, как от него избавиться.

Аделия уверяла себя, что им не не хватает человечности, но каждый еврей теперь чувствовал себя настолько близким к убийству, а вместе с ним и его семьи, что любые другие заботы были для него недоступны.

И они всё испортили.

«Рассветало», – сказал Бенджамин. «Мы так и не пришли к какому-либо выводу – как мы могли думать? Вино, страх. Это Хаим решил за нас, своих соседей, упокой Господь его душу. „Идите домой“, – сказал он нам. „Идите домой и занимайтесь своими делами, как будто ничего не случилось. Я разберусь с этим, мы с зятем“». Бенджамин приподнял кепку и вцепился пальцами в голову, словно на ней ещё были волосы. «Господи, прости нас, мы так и сделали».

«И как Хаим и его зять с этим справились?» — Саймон наклонился к Иегуде, лицо которого снова было скрыто руками. «Уже день — не вынести же его из дома, чтобы никто не увидел».

Наступила тишина.

«Может быть», продолжал Саймон, «может быть, в этот момент Хаим вспоминает о водоводе в своем подвале».