Пальцы Аделии начали стучать; ликование Саймона говорило о том, что его поиски увенчались успехом, но у нее также были новости.

Он заметил. «О, ну ладно. Считается, что шпалы сделаны из шерсти, судя по их плотной, плотной поверхности, но даже в этом случае мы не смогли бы отследить, если бы эта полоска…» Саймон с любовью провёл ею по руке, и Аделия увидела, что в азарте исследования он почти забыл о её предназначении. «Если бы эта полоска не включала часть кромки, кромки, загнутой по основе, для укрепления краев, характерной для ткачей…»

Он поймал её взгляд и сдался. «Это часть партии, отправленной аббату Или три года назад. Аббат владеет концессией на поставку ткани для облачения монахов во все религиозные обители Кембриджшира».

Мансур ответил первым: «Привычка? Это из монашеской рясы?»

"Да."

Наступило одно из тех задумчивых молчаний, которым подвергались их ужины.

Аделия сказала: «Единственный монах, которого мы можем отпустить, — это настоятель, который был с нами всю ночь».

Саймон кивнул. «Его монахи носят чёрное под рясой».

Мамсур сказал: «То же самое делают и святые женщины».

«Это верно», – улыбнулся ему Саймон, – «но в данном случае это не имеет значения, потому что в ходе моих расследований я снова наткнулся на торговца из Черри-Хинтона, который, как назло, торгует шерстью. Он уверяет меня, что монахини, его жена и служанки провели ночь под брезентом, окружённые снаружи и охраняемые мужчинами из труппы. Если одна из этих дам – наша убийца, она не могла остаться незамеченной, бродя по холмам с телами».

Оставалось трое монахов, сопровождавших приора Джеффри. Саймон перечислил их.

Молодой брат Ниниан? Конечно, нет. Но почему бы и нет?

Брат Гилберт? Неприятный тип, возможный объект для нападок.

Другой?

Никто не мог вспомнить ни лица, ни личности третьего монаха.

«Пока мы не проведём более тщательного расследования, домыслы бесполезны», — сказал Саймон. «Испорченная привычка, возможно, выброшенная на свалку; убийца мог приобрести её где угодно. Мы займёмся этим, когда окрепнем».

Он откинулся назад и потянулся за чашей с вином. «А теперь, доктор, простите меня. Мы, евреи, так редко участвуем в охоте, что я стал таким же нудным, как любой охотник с рассказом о том, как он загнал свою добычу. Какие новости за день?»

Аделия начала свой рассказ в хронологическом порядке и была более резкой; окончание её дневной охоты оказалось более плодотворным, чем у Саймона, но она сомневалась, понравится ли ему это. Аделия не хотела.

Его воодушевил её взгляд на кости Маленького Святого Петра. «Я так и знала. Вот удар для нас. Мальчика так и не распяли».

«Нет, это не так», — сказала она и перенесла слушателей на другой берег реки, к своему разговору с Ульфом.

«Мы нашли его», — Саймон захлебнулся вином. «Доктор, вы спасли Израиль. Ребёнка видели уходящим из дома Хаима? Тогда нам остаётся только забрать этого мальчика, Уилла, и отвести его к шерифу. «Видите ли, господин шериф, вот живое доказательство того, что евреи не имеют никакого отношения к смерти маленького святого Петра…» Его голос затих, когда он увидел выражение лица Аделии.

«Боюсь, что так и есть», — сказала она.

Семь

За год число стражей Кембриджского замка, которые несли горожане, чтобы убедиться, что находящиеся внутри евреи не сбегут оттуда, сократилось до Агнес, жены продавца угрей и матери Гарольда, чьи останки все еще ожидали захоронения.

Небольшая хижина, которую она построила себе из ивовых прутьев, на фоне огромных ворот напоминала улей. Днём она сидела у входа и вязала, а с одной стороны от неё остриём вниз была воткнута одна из глеф мужа, а с другой – большой колокольчик. Ночью она спала в хижине.

Однажды зимой, когда шериф пытался тайно вывести евреев в темноте, думая, что она спит, она воспользовалась обоими видами оружия. Глефа едва не пронзила одного из сопровождавших её людей; колокол поднял город на ноги. Евреев поспешно загнали обратно в город.

Замковая дверь также охранялась, на этот раз гусями, которых держали там для того, чтобы оповещать о появлении любого, кто попытается выбраться наружу, подобно тому, как гуси Капитолия предупреждали Рим о том, что галлы пытаются проникнуть внутрь. Попытка людей шерифа стрелять по ним со стен замка вызвала такой гудок, что снова подняли тревогу.

Поднимаясь по крутой, извилистой, укреплённой дороге к замку, Аделия выразила удивление, что простолюдинам так долго позволялось игнорировать власть. На Сицилии отряд королевских солдат решил бы эту проблему за считанные минуты.

«И привести к резне?» — спросил Саймон. «Куда же ещё девать евреев, чтобы не создать такую же ситуацию? Вся страна считает евреев Кембриджа распинателями детей».

Сегодня он был подавлен и, как подозревала Аделия, очень зол.

«Полагаю, что да». Она размышляла о сдержанности, с которой король Англии вёл себя в этом вопросе. Она могла бы ожидать, что такой человек, как он, человек крови, обрушит на жителей Кембриджа страшную месть за убийство одного из самых выгодных для него евреев. Генрих был ответственен за смерть Бекета; в конце концов, он был тираном, как и любой другой. Но до сих пор он держал себя в руках.

На вопрос о том, что, по её мнению, может произойти, Гилта ответила, что город не рассчитывает на штраф, который будет наложен на него за смерть Хаима, но и не ожидает массовых казней. Этот король был терпимым, если только не браконьерствовать на его оленей. Или не доводить его до крайности, как это сделал архиепископ Томас.

«Не то что в старые времена, когда его мамаша и дядя Стивен враждовали друг с другом, — сказала она. — Повешение? Барон прискакал — неважно, на чьей он стороне, неважно, на чьей ты стороне , он повесит тебя просто за то, что ты почесал задницу».

«И совершенно верно», — сказала Аделия. «Дурная привычка». Они начали находить общий язык.

Гражданская война между Матильдой и Стефаном, сказала Гилта, проникла даже в болота. Остров Или с его собором столько раз переходил из рук в руки, что никогда не знаешь, кто настоятель, а кто нет. «Как будто мы, бедняги, превратились в тушу, которую волки рвали на части. А когда пришёл Джеффри де Мандевиль…» В этот момент Гилта покачала головой и замолчала. Потом добавила: «Тринадцать лет. Тринадцать лет, пока Бог и святые спали и, чёрт возьми, не обращали на них внимания».

«Тринадцать лет, когда Бог и его святые спали». С момента прибытия в Англию Аделия слышала эту фразу о гражданской войне десятки раз. Люди до сих пор бледнели при воспоминании об этом. Однако с восшествием на престол Генриха II война прекратилась. За двадцать лет она так и не возобновилась. Англия стала мирной страной.

Плантагенет оказался более тонким человеком, чем она его классифицировала; возможно, его следует пересмотреть.

Они прошли последний поворот и вышли на площадку перед замком.

Простая крепостная стена и бейли, возведённые Завоевателем для защиты переправы через реку, исчезли, деревянный частокол сменился куртинами, а донжон превратился в жилые помещения, церковь, конюшни, конюшни, казармы, женскую половину, кухни, прачечную, огороды и сады, молочную ферму, ристалище, а также виселицу и тюрьму, необходимые шерифу, управляющему большим, процветающим городом. С одной стороны, леса и помосты покрывали растущую башню, которая должна была заменить сгоревшую.

За воротами двое часовых, опираясь на копья, разговаривали с Агнес, которая сидела на табурете перед своим ульем и вязала. Кто-то ещё сидел на земле, прислонившись головой к стене замка.

Аделия простонала: «Этот мужчина вездесущ?»

Увидев прибывших, Роджер Актонский вскочил на ноги, схватил лежавшую рядом с ним доску на палке и начал кричать. На ней было написано мелом: «Молитесь за Святого Петра, распятого евреями».

Вчера он благоволил паломникам к Святой Радегунде; сегодня, как выяснилось, епископ собирался навестить шерифа, и Актон был готов его подстеречь.

И снова она не узнала ни Аделию, ни, несмотря на необычность Мансура, двух мужчин с ней. Он не видит людей, подумала она, лишь корм для ада. Она заметила, что грязная сутана мужчины была шерстяной.

Если его и огорчало, что у него всё ещё нет епископа, которого можно было бы оскорбить, то он обходился без него. «Они били бедного ребёнка до крови!» — кричал он им. «Они скрежетали зубами и называли его Иисусом лжепророком. Они подвергали его различным пыткам, а затем распяли…»

Саймон подошёл к солдатам и попросил позвать шерифа. Он сказал, что они из Салерно. Ему пришлось повысить голос, чтобы его услышали.

Старший из охранников остался не впечатлён. «Где же он, когда он дома?» Он повернулся к кричащему клерку. «Заткнись, ладно?»

«Настоятель Джеффри попросил нас присутствовать на встрече с шерифом».

«Что? Я тебя не слышу из-за этого сумасшедшего ублюдка».

Молодой часовой встрепенулся: «Это тот самый черномазый доктор, который вылечил приора?»

"Одинаковый."

Роджер Актонский заметил Мансура и подошёл ближе; его дыхание было хриплым. «Сарацин, признаёшь ли ты Господа нашего Иисуса Христа?»

Старший часовой ударил его по уху. «Заткнись». Он повернулся к Саймону. «И это?»

«Собака миледи».

Ульфа с трудом оставили, но Гилта настояла, чтобы Хранитель сопровождал Аделию повсюду. «Он не защита», — возразила Аделия. «Когда я столкнулась с этими проклятыми крестоносцами, он прятался за мной. Он — настоящий украдкой».

«Защита — не его работа, — сказала Гилта. — Он — охранник».

«Как думаешь, Роб, они смогут войти?» — Часовой подмигнул женщине у входа в её ивовую хижину. «Ты в порядке, Агнес?»

Тем не менее, был вызван капитан стражи, который убедился, что трое не прячут оружия, прежде чем их пропустили через калитку. Актона пришлось удержать, чтобы он не пошел вместе с ними. «Убивайте евреев, — кричал он, — убивайте распинателей!»

Причина предосторожности стала очевидна, когда их провели во двор: около пятидесяти евреев совершали там прогулку, наслаждаясь солнцем. Мужчины в основном гуляли и разговаривали; женщины сплетничали в углу или играли с детьми. Как и все евреи в христианской стране, они были одеты как все остальные, хотя один или два из мужчин носили на голове конусообразный юденхут .

Но именно эта группа евреев отличалась своей нищетой. Аделия была этим поражена. В Салерно были бедные евреи, как и бедные сицилийцы, греки, мусульмане, но их бедность скрывалась за милостыней, исходившей от их более богатых собратьев. Более того, христиане Салерно, пусть и с некоторым презрением, считали, что «у евреев нет нищих». Благотворительность была заповедью всех великих религий; в иудаизме: «Отдай Ему из Его, ибо ты и твоё имущество…»

Его» был законом. Благодать даровалась дающему, а не получающему.

Аделия вспомнила одного старика, который довёл сестру её приёмной матери до белого каления, не желая благодарить её за еду, которую он готовил на её кухне. «Разве я ем то, что принадлежит тебе?» — спрашивал он. «Я ем то, что принадлежит Богу».

Милосердие шерифа к нежеланным гостям, похоже, было не столь щедрым. Они были тощими. Замковая кухня, подумала Аделия, вряд ли соответствовала диетическим законам, и потому её блюда во многих случаях оставались несъеденными. Одежда, в которой этим людям пришлось спешно покидать свои дома в прошлом году, начала изнашиваться.

Некоторые женщины с ожиданием смотрели на неё, когда она и остальные пересекали двор. Их мужчины были слишком увлечённы разговором, чтобы это заметить.

Под предводительством молодого солдата, стоявшего у ворот, все трое прошли по мосту через ров, под решеткой и через другой двор.

В зале было прохладно, просторно и оживленно. Вдоль всего зала тянулись столы на козлах, заваленные документами, свитками и бирками. Служащие, корпящие над ними, время от времени останавливались и бежали к возвышению, где за другим столом, в большом кресле, сидел крупный мужчина, а другие документы, свитки и бирки росли с такой скоростью, что грозили опрокинуть их.

Аделия не была знакома с ролью шерифа, но Саймон сказал, что в каждом графстве это был самый важный человек после короля, королевский агент графства, который вместе с епархиальным епископом вершил большую часть правосудия и единолично отвечал за сбор налогов, поддержание мира, преследование негодяев, запрет воскресной торговли, за то, чтобы все платили церковную десятину, а церковь выплачивала свои взносы короне, организовывал казни, конфисковывал движимое имущество повешенных для короля, а также имущество беспризорников, беглецов и преступников, следил за тем, чтобы сокровища попадали в королевскую казну, и дважды в год доставлял полученные деньги и отчеты в королевскую казну в Винчестере, где, по словам Саймона, малейшая неточность могла привести к потере места.

«При всем при этом, почему кто-то вообще хочет получить эту работу?» — поинтересовалась Аделия.

«Он берет процент», — сказал Саймон.

Судя по качеству одежды шерифа Хартфордшира и количеству золота и драгоценностей, украшавших его пальцы, процент был значительным, но в тот момент шериф Болдуин сомневался, что этого достаточно. «Беспокойный» вряд ли его характеризовало; «Расстроенный» — вполне.

Он с безумным отсутствующим видом смотрел на солдата, объявившего о приходе гостей. «Разве они не видят, что я занят? Разве они не знают, что судьи из Эйра приедут?»

Высокий и крепкий мужчина, склонившийся над какими-то бумагами рядом с шерифом, выпрямился. «Думаю, милорд, эти люди могут быть полезны в деле евреев», — сказал сэр Роули.

Он подмигнул Аделии. Она ответила ему неодобрительным взглядом. Ещё один, столь же вездесущий, как Роджер Актонский. И, возможно, ещё более зловещий.

Вчера Саймон получил записку от приора Джеффри, предостерегающего его от королевского сборщика налогов: «Этот человек был в городе по крайней мере дважды, когда исчез ребёнок. Да простит меня Господь, если я посеял сомнения там, где они не заслуживают внимания, но нам следует быть осмотрительными, пока мы не будем уверены в своих силах».