Если души Кембриджа искали такой поддержки у Святой Радегунды, то уходили ни с чем. Мало кто жертвовал на этот женский дом, что наводило на мысль, что богатые англичане не ценили женского культа. Правда, в монастырских постройках, состоящих из простых каменных продолговатых фигур, была приятная простота линий, хотя ни одна из них не была больше и не была более богато украшена, чем амбар, в котором Святой Георгий хранил зерно, но красоты им не хватало. Как и благотворительности. Здесь монахини занимались скорее продажей, чем благотворительностью.

На прилавках, установленных вдоль дороги к церкви, были выставлены талисманы Маленького Святого Петра, значки, знамена, статуэтки, таблички, плетеные изделия из ивы Маленького Святого Петра, ампулы с кровью Маленького Святого Петра, которая, если это была человеческая кровь, была разбавлена таким образом, что на ней виднелся лишь легкий оттенок розового цвета.

Была пресса, которую можно было купить. «Что полезно от подагры?… От диареи?… Для фертильности?… Может ли это лекарство шататься у коровы?»

Святая Радегунда не стала ждать годы, которые потребовались бы Ватикану, чтобы её сын-мученик был причислен к лику святых. Впрочем, этого не сделал и Кентербери, где индустрия, основанная на мученичестве святого Фомы Бекета, была гораздо масштабнее и лучше организована.

Укрощенная строгими поучениями Гилты о нищете, Аделия не могла винить столь бедный монастырь в эксплуатации, но могла презирать вульгарность, с которой это происходило. Роджер Актонский был здесь, расхаживая взад и вперед вдоль колонны паломников, размахивая ампулой, призывая толпу покупать: «Тому, кто омоется в крови этого младенца, больше никогда не придется мыться». Кислый запах, исходивший от него, подсказывал, что он последовал собственному совету.

Этот человек скакал из Кентербери, словно обезумевшая обезьяна, постоянно крича. Его шапка-ушанка всё ещё была ему велика, а чёрно-зелёный халат был заляпан той же грязью и брызгами еды.

В паломничестве, состоявшем в основном из образованных людей, этот человек казался идиотом. Но здесь, среди отчаявшихся, его надтреснутый голос звучал настойчиво. Роджер Актонский сказал: «Покупайте», и его слушатели купили.

Ожидалось, что перст Божий заражает тех, кого коснётся, святым безумием; Актон внушал уважение, оказываемое скелетам, бормочущим в пещерах Востока, или столпнику, балансирующему на столбе. Разве святые не терпят неудобств? Разве тело святого Фомы Бекета не было одето во власяницу, кишащую вшами? Грязь, экзальтация и способность цитировать Библию были признаками святости.

Он принадлежал к типу людей, который Аделия всегда считала опасным: они обвиняли эксцентричных старух в колдовстве и предавали прелюбодеев суду, их голос подстрекал к насилию по отношению к другим расам и верованиям.

Вопрос был в том, насколько это опасно.

«Это ты?» — подумала Аделия, наблюдая за ним. — «Ты что, бродишь по Уондлбери-Рингу? Ты и правда омываешься в крови детей?»

Ну, она пока не собиралась его спрашивать, пока у нее не будет повода, но пока он оставался подходящим кандидатом.

Он её не узнал. Не узнала и настоятельница Джоан, которая прошла мимо них по пути к воротам. Она была одета для верховой езды, на запястье у неё был кречет, и она подбадривала покупателей криком «Таллихо».

Уверенный, властный вид этой женщины заставил Аделию ожидать, что дом, которым она руководила, станет образцом организованности. Вместо этого всё было на виду: вокруг церкви росли сорняки, на крыше отсутствовала черепица. Одеяния монахинь были залатанными, белое полотно под чёрными покрывалами было почти грязным; манеры были грубыми.

Пробираясь сквозь очередь, входящую в церковь, она размышляла, куда уходят деньги, вырученные за «Маленького Святого Петра». Пока что не во славу Божию. И не на утешение паломников: никто не помогал больным; не было скамеек для хромых, пока они ждали; не было даже возможности перекусить. Единственным предложением для ночлега был витой список городских гостиниц, прикреплённый к церковным воротам.

Не то чтобы просители, шаркавшие рядом с ней, это, казалось, волновало. Женщина на костылях хвасталась посещением славных мест Кентербери, Винчестера, Уолсингема, Бери-Сент-Эдмундса и Сент-Олбанса, демонстрируя окружающим свои значки, но она была терпима к здешней нищете: «Я возлагаю надежды на этого человека», — сказала она. «Он ещё молодой святой, но его распяли иудеи; Иисус его послушает, я уверена».

Английский святой, тот, кто разделил ту же участь и был в тех же руках, что и Сын Божий. Кто дышал тем же воздухом, которым дышат они сейчас. Аделия, вопреки всему, молилась об этом.

Она уже была внутри церкви. За столом у дверей сидел причетник, записывая показания бледной женщины, которая рассказывала ему, что почувствовала себя лучше, прикоснувшись к раке.

Это показалось слишком банальным Роджеру Актонскому, который тут же подбежал. «Ты укрепился? Ты почувствовал Святого Духа? Твои грехи были смыты? Твои немощи исчезли?»

«Да», — сказала женщина, а затем еще более взволнованно: «Да».

«Ещё одно чудо!» — её вытащили на улицу и показали очереди. «Исцеление, люди мои! Давайте восхвалим Бога и его маленькую святую».

В церкви пахло деревом и соломой. Меловой контур лабиринта на нефе наводил на мысль, что кто-то пытался изобразить на камнях лабиринт Иерусалима, но лишь немногие паломники подчинялись монахине, которая пыталась заставить их пройти по нему. Остальные же проталкивались к боковой часовне, где хранилась святыня, скрытая от Аделии теми, кто стоял перед ней.

Ожидая, она огляделась. На одной из стен висела изящная каменная табличка с надписью: «В год Господень 1138 король Стефан подтвердил дар, который ювелир Уильям ле Мойн сделал монахиням кельи, недавно основанной в Кембридже для упокоения души покойного короля Генриха».

Вероятно, это объясняет бедность, подумала Аделия. Война Стефана с его кузиной Матильдой закончилась триумфом Матильды, или, скорее, Генриха II, её сына. Нынешний король вряд ли обрадуется, если пожертвует дом, конфирмованный человеком, с которым его мать сражалась тринадцать лет.

Согласно списку настоятельниц, Иоанна заняла свой пост всего два года назад. Общая запущенность церкви свидетельствовала о том, что она не испытывала к нему особого энтузиазма. Её более мирские интересы отражались в картине лошади с подписью: «Храброе сердце. 1151–1169 гг. н. э. Хорошо сделано, добрый и верный слуга». Уздечка и удила висели на деревянных кончиках пальцев статуи Святой Марии.

Пара, шедшая впереди, уже подошла к раке. Они опустились на колени, позволив Аделии впервые увидеть её.

Она затаила дыхание. Здесь, в белом сиянии свечей, царила трансцендентность, прощающая всю прежнюю мерзость. Не только сияющий ковчег, но и молодая монахиня у его изголовья, стоявшая на коленях, неподвижная, как камень, с трагическим лицом и молитвенно сложенными руками, – всё это оживляло евангельскую сцену: мать и её мёртвое дитя; вместе они создавали картину нежной благодати.

У Аделии закололо шею. Внезапно её охватило желание верить. Здесь, несомненно, таилась сияющая истина, способная вознести сомнения на небеса, чтобы Бог мог над ними посмеяться.

Супруги молились. Их сын был в Сирии – она слышала, как они говорили о нём. Вместе, словно репетируя, они прошептали: «О святое дитя, если ты упомянешь о нашем мальчике перед Господом и вернёшь его домой целым и невредимым, мы будем вечно благодарны».

Дай мне верить, Боже, подумала Аделия. Такая чистая и простая мольба должна восторжествовать. Только дай мне верить. Мне не хватает веры.

Держась друг за друга, мужчина и женщина отошли. Аделия опустилась на колени. Монахиня улыбнулась ей. Она была той самой застенчивой малышкой, которая сопровождала настоятельницу в Кентербери и обратно, но теперь её робость преобразилась в сострадание. В её глазах читалась любовь. «Маленький святой Пётр услышит тебя, сестра моя».

Реликварий имел форму гроба и был установлен на резной каменной гробнице так, чтобы он находился на уровне глаз тех, кто преклонял перед ним колени. Именно туда ушли деньги монастыря – в длинный, инкрустированный драгоценными камнями ларец, на котором мастер-ювелир изваял бытовые и сельскохозяйственные сцены, изображающие жизнь мальчика, его мученичество от рук демонов и вознесение в рай, вознесённое Святой Марией.

Вставка с одной стороны была сделана из такого тонкого перламутра, что служила окном. Заглянув в него, Аделия увидела лишь кости руки, опиравшейся на маленькую бархатную подушечку в позе благословения.

«Можете поцеловать его костяшку, если хотите». Монахиня указала на дарохранительницу, лежащую на подушке на крышке реликвария. Она напоминала саксонскую брошь и была украшена крошечной косточкой с шишечкой, оправленной в золото среди драгоценных камней.

Это была трапециевидная кость правой руки. Великолепие померкло. Аделия пришла в себя. «Ещё пенни за осмотр всего скелета», — сказала она.

Белое лицо монахини – она была прекрасна – нахмурилось. Затем она наклонилась вперёд, сняла дароносицу и подняла крышку ковчега. При этом рукав её одежды смялся, обнажив руку, почерневшую от синяков.

Аделия, потрясённая, посмотрела на неё: они избили эту нежную, милую девушку. Монахиня улыбнулась и разгладила рукав. «Бог добр», — сказала она.

Аделия надеялась, что это так. Не спрашивая разрешения, она взяла одну из свечей и направила её пламя на кости.

Благослови его бог, они были такими маленькими. Настоятельница Джоан мысленно возвеличивала свою святую; мощевик был слишком велик; скелет в нём терялся. Она напоминала маленького мальчика, одетого в слишком большую одежду.

Слёзы навернулись на глаза Аделии, хотя она и осознала, что единственной деформацией рук и ног было отсутствие трапеции. В эти конечности не были вбиты гвозди, грудная клетка и позвоночник не были проколоты. Рана от копья, которую приор Джеффри описал Саймону, скорее всего, была вызвана процессом умерщвления, в результате которого тело распухло до размеров, превышающих возможности кожи. Живот был разорван.

Но там, вокруг тазовых костей, были те же острые, неровные сколы, которые она видела у других детей. Ей пришлось удержаться, чтобы не засунуть руку в ковчег, чтобы вытащить их для осмотра, но она была почти уверена: мальчика несколько раз ударили этим характерным лезвием, подобного которому она никогда раньше не видела.

«Привет, хозяйка». Очередь за ней начинала нервничать.

Аделия перекрестилась и ушла, положив пенни на стол клерка у двери. «Вы вылечились, сударыня?» — спросил он её. «Мне нужно записывать все чудеса».

«Можно записать, что я чувствую себя лучше», — сказала она.

«Оправдана» было бы точнее; она знала, где сейчас находится. Маленького Святого Петра не распяли; он умер ещё более похабной смертью. Как и остальные.

И как заявить об этом коронеру на дознании? – кисло подумала она. – У меня, доктора Тротулы, есть вещественные доказательства того, что этот мальчик погиб не на кресте, а от рук мясника, который всё ещё ходит среди вас.

Это продемонстрировала иностранка присяжным, ничего не смыслящим в анатомических науках и ничуть не беспокоящимся об этом.

Только оказавшись на воздухе, она поняла, что Ульф не пришёл вместе с ней. Она нашла его сидящим на земле у ворот, обхватив колени руками.

Аделия вдруг поняла, что допустила ошибку. «Ты была знакома с Маленьким Святым Петром?»

Вымученный сарказм был адресован Охраннику. «Никогда не ходил в чёртову школу зимой, да? Конечно, никогда».

«Понятно. Простите». Она была неосторожна: скелет там, сзади, когда-то был школьным товарищем и другом этого скелета, который, вероятно, должен был горевать по нему. Она вежливо добавила: «Однако не многие из нас могут похвастаться, что посещали уроки святого».

Мальчик пожал плечами.

Аделия не была знакома с детьми; в основном ей приходилось иметь дело с мёртвыми. Она не видела смысла обращаться к ним иначе, чем как к сознательным людям, и когда они не реагировали, как этот, она терялась.

«Мы вернёмся к дереву Святой Радегунды», — сказала она. Она хотела поговорить с монахинями.

Они вернулись. Аделию осенила мысль. «Вы случайно не видели своего одноклассника в день его исчезновения?»

Мальчик раздраженно закатил глаза, глядя на собаку. «Пасха была. На Пасху мы с бабушкой всё ещё были в болотах».

«О», — она пошла дальше. Стоило попробовать.

Позади неё мальчик обратился к собаке: «Уилл же это сделал. Уилл ведь был с ним, не так ли?»

Аделия обернулась. «Уилл?»

Ульф цокнул языком; собака явно тупил. «Он и Уилл собирали вербу».

В рассказе о последнем дне жизни Маленького Святого Петра, который настоятель Джеффри передал Саймону, а Саймон передал ей, не было упоминания о завещании. «Кто такой Уилл?»

Когда ребёнок собирался заговорить с собакой, Аделия положила руку ему на голову и повернула её к себе. «Я бы предпочла, чтобы ты говорил со мной напрямую».

Ульф повернул шею, чтобы посмотреть на Хранителя. «Она нам не нравится», — сказал он.

«Ты мне тоже не нравишься», — заметила Аделия, — «но вопрос в том, кто убил твоего одноклассника, как и почему. Я искусен в расследовании подобных дел, и в данном случае мне нужны твои знания местности, на которые я имею право, поскольку ты и твоя бабушка работаете у меня. Наша симпатия друг к другу или её отсутствие не имеют значения».

«Это сделали чертовы евреи».

"Вы уверены?"

Впервые Ульф посмотрел на неё прямо. Будь в тот момент с ними сборщик налогов, он бы увидел, что, как и у Аделии, когда она работала, глаза юноши старили лицо, на котором они были. Аделия увидела в них почти пугающую проницательность.

«Ты пойдешь со мной», — сказал Ульф.

Аделия вытерла руку о юбку – волосы ребёнка, торчавшие из-под шапочки, были жирными и, вполне возможно, заросшими, – и пошла за ним. Он остановился.