Гилта подняла взгляд от раскатывания корочки теста; она была рядом, чтобы интерпретировать некоторые из наиболее труднообъяснимых симптомов Восточной Англии – «wambly» оказалось связано с неустойчивостью ног. «Но ты же сохранил ногу молодого Кокера для него, брат».

«Он кровельщик », — сказала Аделия. «Как он может лазить по лестницам, имея всего два пальца на одной ноге?»

«Лучше, чем вообще без ноги».

В Гилте произошла перемена, но Аделия была слишком подавлена, чтобы заметить её. Сегодня утром к ней, точнее, к доктору Мансуру, пришёл двадцать один отчаявшийся человек, и она могла бы помочь восьмерым из них, если бы они обратились раньше. А пока ей удалось спасти лишь троих, вернее, четверых. Ребёнку с кашлем, возможно, пойдёт на пользу вдыхание сосновой эссенции, если бы его лёгкие не были слишком сильно поражены.

Тот факт, что до сих пор она не была в этом доме, чтобы кого-то лечить, прошел мимо ее внимания; они были в нужде.

Аделия рассеянно жевала печенье, которое Гилта сунула ей в руку. Более того, она подумала, что если пациенты продолжат прибывать такими темпами, ей придётся обустроить собственную кухню. Для приготовления настоек, отваров, мазей и порошков требовалось место и время.

Аптекари в магазинах имели тенденцию экономить; она никогда не доверяла им с тех пор, как синьор Д'Амелия был замечен за подмешиванием мела в свои самые дорогие порошки.

Мел. Именно там ей, Саймону и Мансуру следовало быть в эту минуту, обыскивая меловой холм Уондлбери, хотя она признавала, что Саймон был прав, не отправившись в одиночку в это жуткое место, хотя бы потому, что для осмотра всех этих странных ям потребовался бы не один человек, не говоря уже о возможности того, что убийца заглянет туда же, и тогда Мансур пригодится.

«Вы говорите, что мастер Саймон посещает торговцев шерстью?»

Гилта кивнула. «Забрала эти полоски, которыми этот дьявол связал детей. Посмотри, продал ли кто-нибудь из них их, и кому».

Да. Аделия выстирала и высушила два предмета, приготовленных для него. Поскольку Уондлбери-Хилл должен был подождать, Саймон решил использовать время с другой целью, хотя она и была удивлена, что он посвятил Гилту в свои планы. Ну, раз уж экономка была им доверена…

«Поднимись наверх», — сказала ей Аделия, указывая путь. Потом она замолчала. «Это печенье…»

«Мой медовый овсяный пирог».

«Очень питательно».

Она подвела Гилту к столу в солярии, на котором лежало содержимое её сумки из козьей шкуры. Она указала на один из них. «Ты видела что-нибудь подобное раньше?»

"Что это такое?"

«Я думаю, что это что-то вроде сладости».

Предмет имел форму ромба, высох, твёрдый как камень, и серый. Она отрезала от него кусочек самым острым ножом, и это движение обнажило розоватую внутреннюю часть и, словно искомое воспоминание, на секунду оставило лёгкий аромат духов. Она сказала: «Он запутался в волосах Мэри».

Глаза Гилты зажмурились, когда она перекрестилась, а затем она открыла глаза, чтобы вглядеться повнимательнее.

«Я бы сказала, желатиновый», — настаивала Аделия. «С цветочным или фруктовым вкусом. Подслащенный мёдом».

«Конфи от богатого человека», — тут же сказала Гилта. «Я такого ещё не видела, Ульф».

Ее внук появился в комнате через секунду после звонка, что навело Аделию на мысль, что он был за дверью.

«Ты видел что-то подобное?» — спросила его Гилта.

«Сладости», — прорычал мальчик, значит, он был за дверью. «Я всё время покупаю сладости, о да, денег куры не клюют, я…»

Пока он ворчал, его острые маленькие глазки окинули взглядом леденец, пузырьки, оставшиеся полоски шерсти, сохнущие у окна, все экспонаты, привезенные с якорной стоянки Святой Верберты.

Аделия накинула на них тряпку. «Ну и что?»

Ульф покачал головой с непреклонной властностью. «Неподходящая форма для этого круга. Эта страна — сплошные завихрения».

«Тогда кончай», — сказала ему Гилта. Когда мальчик ушёл, она развела руками. «Если он не видел ничего подобного, пусть не плавает в нашем пруду».

Это было разочаровывающе. Вчера вечером подозрения в адрес каждого мужчины в Кембридже ослабли благодаря решению сосредоточить внимание на паломниках. Тем не менее, если не считать жён, монахинь и служанок, число подозреваемых составило сорок семь. «Разве мы не можем исключить и торговца из Черри-Хинтона? Он казался безобидным». Но, посоветовавшись с Гилтой, мы определили, что Черри-Хинтон находится к западу от Кембриджа, а значит, и на одной линии с Уондлбери-Хилл.

«Мы никого не сбрасываем со счетов», — сказал Саймон.

Чтобы сузить круг подозрений, используя имеющиеся у них доказательства, прежде чем начать задавать вопросы сорока семи людям, Саймон взял на себя задачу найти источник лоскутков шерсти, Аделию-ромба.

Который оказался неопознанным.

«Тем не менее, мы должны предположить, что его редкость усилит его связь с убийцей, как только мы его найдем», — сказала Аделия.

Гилта склонила голову набок. «Ты думаешь, он соблазнил Мэри?»

"Я делаю."

«Бедная маленькая баловница Мэри была, жалкая отчимка – вечно достававший ей и её матери удары, он был жалким отродьем. Никогда не отваживался уходить далеко». Гилта посмотрела на лепешку: «Ты что, соблазнил её, нищенка?»

Две женщины на мгновение задумались… одна рука поманила их, другая протянула экзотическую сладость, ребенок притянулся ближе и ближе, птица, влекомая кружащимся горностаем…

Гилта поспешила вниз по лестнице, чтобы прочитать Ульфу лекцию об опасности мужчин, предлагающих подарки.

Шесть лет, подумала Аделия. Всего боюсь, шесть лет жестокого отца, а потом и ужасная смерть. Что мне делать? Что мне делать?

Она спустилась вниз. «Можно мне одолжить Ульфа? Может быть, есть смысл посмотреть место, откуда исчезал каждый ребёнок. А ещё я хотела бы осмотреть кости Маленького Святого Петра».

«Они мало что тебе расскажут, девочка. Монахини его сварили».

«Знаю». Это была обычная практика с телом предполагаемого святого. «Но кости умеют говорить».

Питер был первым среди равных среди убитых детей, первым исчезнувшим и первым умершим. Насколько можно было предположить, его смерть была единственной, чья смерть не соответствовала остальным, поскольку, предположительно, она произошла в Кембридже.

Кроме того, его смерть была единственной, которую приписали распятию, и, если бы это не было опровергнуто, она и Саймон потерпели бы неудачу в своей миссии по оправданию евреев, независимо от того, сколько убийц они бы вытащили из меловых холмов.

Она вдруг поняла, что должна объяснить это Гилте. «Возможно, родителей мальчика удастся уговорить поговорить со мной. Они бы видели его тело до того, как его сварили».

«Уолтер и его жена? Они увидели гвозди в этих маленьких ручках и терновый венец на этой бедной головке, и они не скажут ничего другого, не потеряв при этом кучу денег».

«Они зарабатывают деньги на своем сыне?»

Гилта указала вверх по реке. «Отправляйся в Трампингтон, к их коттеджу, который ты не можешь увидеть, потому что люди кричат, чтобы войти внутрь, чтобы подышать воздухом, как дышал Маленький Святой Петр, и потрогать рубашку Маленького Святого Петра, которую они не могут, потому что он был в своей единственной рубашке, а Уолтер и Эти сидят у их двери и берут по пенни за вход».

«Какой стыд».

Гилта повесила котелок над огнём и повернулась. «Похоже, ты никогда не нуждалась в чём-то большем, госпожа». «Госпожа» прозвучало зловеще; то взаимопонимание, которое удалось установить этим утром, сошло на нет.

Аделия призналась, что нет.

«Тогда, предположим, ты подождёшь, пока у тебя не появится шестеро детей, которых нужно будет кормить, не считая того, кто умер и вынужден ради крыши над головой четыре дня в неделю пахать и жать на монастырских полях, как и на своих собственных, не говоря уже о том, что Агнес обязали заниматься этой чёртовой уборкой. Может, тебе и не нравится их образ жизни, но это не позорно, это и есть выживание».

Аделия молчала. Через некоторое время она сказала: «Тогда я пойду к Святой Радегунде и попрошу показать мне кости в раке».

"Хм."

«Хотя бы я осмотрелась вокруг», — сказала Аделия, задетая за живое. «Поведет ли меня Ульф или нет?»

Ульф согласился, хотя и неохотно. Собака тоже согласилась, хотя, казалось, хмурилась так же ужасно, как и мальчик.

Что ж, возможно, с такими-то спутниками — но именно с такими-то спутниками — она смогла бы органично вписаться в облик Кембриджа.

«Слейся с пейзажем », — выразительно сказала она Мансуру, когда он приготовился сопровождать её. «Тебе нельзя. Я бы с таким же успехом слилась с труппой акробатов».

Он протестовал, но она возразила, что уже день, вокруг полно народу, а у неё есть кинжал и собака, чей нюх может учуять противника за двадцать шагов. В конце концов, подумала она, он не прочь остаться с Гилтой на кухне.

Она отправилась в путь.

За фруктовым садом, вдоль края общего поля, спускавшегося к реке, тянулась возвышенная балка, окаймлённая полосами возделанной земли. Мужчины и женщины мотыжили весеннюю посадку. Один или двое прикоснулись к ней лбом. Дальше ветерок колыхал бельё, нанизанное на иголки.

Аделия увидела, что Кем – это граница. За рекой простиралась сельская местность с пологими возвышенностями, местами поросшими лесом, местами парками, а вдали виднелся игрушечный особняк. Позади неё город с шумными набережными теснился на правом берегу, словно наслаждаясь ничем не заслонённым видом.

«Где Трампингтон?» — спросила она Ульфа.

«Трампингтон», – проворчал мальчик собаке. Они пошли налево. Судя по углу послеполуденного солнца, они повернули на юг. Мимо проплывали лодки, женщины и мужчины, отталкиваясь шестами, занимаясь своими делами, река была их главной дорогой. Некоторые махали Ульфу, мальчик кивал в ответ и называл каждого собаке по имени. «Сони едет собирать арендную плату, старую еду… Гаммер Уайт со стиркой для Чени… Сестра Фэтти, чтобы снабжать отшельников, посмотрите на её пухляш… Старая Кошка рано закончила на рынке…»

Они шли по дамбе, которая не давала ботинкам Аделии, босым ногам мальчика и лапам Сейфгарда проваливаться в луга, где коровы паслись на высокой траве и лютиках среди ив и ольхи, а их копыта издавали чавкающий звук, когда они переходили на чистый участок.

Она никогда не видела столько зелени и такого разнообразия. И столько птиц. И такого тучного скота. Пастбища в Салерно были выжжены и годились только для коз.

Мальчик остановился и указал на скопление соломенной крыши и церковную башню вдалеке. «Трампингтон», — сообщил он собаке.

Аделия кивнула. «А где же дерево Святой Радегунды?»

Мальчик закатил глаза, пропел «Святой Радди» и пошел обратно тем же путем, которым пришел.

С унылым Сейфгардом позади, они пересекли реку по мостику, так что теперь шли по левому берегу реки Кэм на север. Мальчик на каждом шагу жаловался собаке. Насколько Аделия понимала, он был возмущен сменой занятия Гилты. Работая мальчиком на побегушках у бабушки, он время от времени получал от покупателей пурбуары – источник дохода, который теперь был отрезан.

Аделия проигнорировала его.

В холмах на западе мелодично прозвучал охотничий рог. Сейфгард и Ульф подняли свои непочтительные головы и замерли. «Волк», — сказал Ульф собаке. Эхо затихло, и они пошли дальше.

Теперь Аделия могла видеть через пролив город Кембридж. На фоне чистого неба его беспорядочные крыши, увенчанные церковными башнями, приобретали значимость и даже красоту.

Вдали виднелся Большой мост – массивная, словно рукотворная арка, забитая транспортом. За ним, там, где река образовывала глубокий пруд под замком на холме – почти горе в этих местах – корабли так заполонили причалы, что казалось невозможным, чтобы они распутались. Деревянные краны опускались и поднимались, словно кланяющиеся цапли. Крики и распоряжения раздавались на разных языках. Суда были столь же разнообразны, как и языки: баржи, запряженные лошадьми, баржи с шестами, плоты, суда, похожие на ковчеги, – даже, к удивлению Аделии, доу. Она видела мужчин со светлыми косами, увешанные звериными шкурами так, что они были похожи на медведей, исполнявших танец прыжков взад и вперед между баржами на потеху работающим докерам.

Разносимый ветром шум и работа предприятий нарушали тишину берега, где она гуляла с мальчиком и собакой. Она слышала, как Ульф сообщает собаке, что они приближаются к дереву Святой Радегунды.

Она сама догадалась. Место было огорожено. Прямо за частоколом стояла лавка с кучей веток. Две монахини обламывали веточки, привязывали к каждой ленточку и продавали их любителям святынь.

Именно здесь Маленький Святой Петр отнес свои пасхальные ветви и именно здесь впоследствии был повешен еврей Хаим.

Дерево стояло за пределами монастырской территории, обозначенной здесь стеной, которая со стороны реки вела к воротам рядом с лодочным сараем и небольшой пристанью, но которая, направляясь на запад, уходила так далеко в лесную местность, что Аделия не могла видеть ей конца.

За открытыми воротами другие монахини суетились среди толпы паломников, словно чёрно-белые пчёлы, направляющие сборщиц мёда в свой улей. Когда Аделия проходила под аркой входа, монахиня, сидевшая за столом в залитом солнцем дворике, сказала мужу и жене, стоявшим перед ней: «Пенни, пусть посетит гробницу Маленького Святого Петра», – и добавила: «Или дюжину яиц, у нас их мало, куры не несут».

«Горшочек меда?» — предложила жена.

Монахиня поворчала, но им разрешили пройти. Аделия пожертвовала два пенни, поскольку монахиня была готова не пускать Сейфгард, если она этого не сделает, а Ульф не хотел входить без собаки. Её монеты звякнули в почти полной чаше. Спор задержал очередь, выстроившуюся за ней, и одна из монахинь, выстраивавших её, рассердилась на задержку и чуть не вытолкнула её за ворота.

Аделия неизбежно сравнила этот, первый английский женский монастырь, который она посетила, с монастырём Святого Георгия, крупнейшим из трёх женских монастырей Салерно и наиболее знакомым ей. Она понимала, что сравнение несправедливо: монастырь Святого Георгия был богатым, отделанным мрамором и мозаикой, с бронзовыми дверями, ведущими во дворы, где фонтаны освежали воздух, местом, где, как всегда говорила матушка Амвросия, «насыщали красотой голодные души, приходящие к нам».