«В болотах столько лихорадки, — сказала ей Гилта. — Мы лечим её опиумом. Он останавливает дрожь».

« Опиум? Ты тут мак выращиваешь?» Ребро Божье, имея доступ к опиуму, она могла бы облегчить множество страданий. Её мысли вернулись к малярии, и она пробормотала Саймону: «Интересно, удастся ли мне взглянуть на селезёнку старика, когда он умрёт».

«Мы могли бы спросить», — сказал Саймон, закатив глаза. «Лихорадка, детоубийство: какая разница? Давайте объявим себя».

«Я не забыла об убийце, — резко сказала Аделия. — Я изучала его работу».

Он коснулся её руки. «Плохо?»

"Плохой."

Измождённое лицо перед ней стало расстроенным; перед ней был мужчина с детьми, воображающий худшее, что может с ними случиться. Он обладает редким сочувствием, Саймон, подумала она, именно это делает его прекрасным следователем. Но это берёт своё.

Большая часть его сочувствия была на её стороне. «Вы сможете это выдержать, доктор?»

«Меня этому учили», — сказала она ему.

Он покачал головой. «Никто не обучен тому, что ты сегодня видел». Он глубоко вздохнул и сказал на ломаном английском: «Это Гилта. Приор Джеффри прислал её вести хозяйство. Она знает, чем мы здесь занимаемся».

Так, похоже, поступил и тот, кто прятался в углу с животным. «Это Ульф. Внук Гилты, кажется. А ещё это… что это?»

«Береги себя», — сказала ему Гилта. «И сними свою чёртову шапку перед госпожой, Ульф».

Аделия никогда не видела более уродливого трио. У женщины и мальчика были головы, похожие на гробы, лица с широкими костями и крупные зубы – сочетание, которое она узнала как характерную черту болот. Если маленький Ульф и не был таким же пугающим, как его бабушка, то лишь потому, что он был ребёнком, восьми или девяти лет, с ещё не до конца развитой щенячьей мимикой.

«Защита» представляла собой огромный комок спутанной шерсти, из которого торчали четыре ноги, похожие на вязальные спицы. На вид он был похож на овцу, но, скорее всего, это была собака; ни одна овца не пахла так ужасно.

«Подарок от Приора», — сказала Гилта. «Тебе предстоит его накормить».

Да и комната, в которой они собрались, не производила особого впечатления. Тесная и убогая, входная дверь вела прямо в неё, а такая же тяжёлая дверь напротив открывала вид на остальную часть дома. Свет из двух бойниц освещал голые и сломанные полки.

«Там, где Старый Бен занимался своим ростовщичеством», — сказала Гилта и добавила с нажимом, — «только какой-то ублюдок украл все заложенное добро».

Какой-то другой негодяй, а может, и тот же самый, также использовал это место в качестве туалета.

Аделию терзала тоска по дому. Больше всего по Маргарет, по её любящему присутствию. Но и, о Боже, по Салерно. По апельсиновым деревьям, солнцу и тени, по акведукам, по морю, по утопленной в землю римской бане в доме, который она делила с приёмными родителями, по мозаичным полам, по обученным слугам, по признанию её должности медика, по школьным помещениям, по салатам – она не ела зелени с тех пор, как приехала в эту богом забытую, мясную страну.

Но Гилта толкнула внутреннюю дверь, и они увидели длинный зал Старого Бенджамина, что было лучше.

Пахло водой, щёлоком и пчелиным воском. При их появлении две служанки с вёдрами и швабрами быстро исчезли за дверью в дальнем конце. С цилиндрического свода свисали на цепях начищенные синагогальные лампы, освещая свежий зелёный камыш и мягкий полированный вязовый пол. Каменная колонна поддерживала винтовую лестницу, ведущую на чердак и вниз, в подвал.

Это была длинная комната, необычайно красивая благодаря застеклённым окнам, хаотично расположенным вдоль её левой стороны. Разные размеры окон наводили на мысль, что Старый Бенджамин, руководствуясь принципом «не расточительство, не лишнее», увеличил или уменьшил оригинальные створки, чтобы вместить неиспользованное стекло, попавшее к нему в руки. Здесь был эркер, две решётки – обе открытые, чтобы впустить аромат реки, одно небольшое прозрачное стекло и роза из витражного стекла, которое могло появиться только в христианской церкви. Впечатление было неопрятным, но всё же отличалось от обычных голых ставней, и не лишено было очарования.

Однако для Мансура и Саймона ne plus ultra было в другом месте — на кухне, в отдельном здании за пределами дома. Они уговаривали Аделию пойти туда. «Гилта — кухарка, — сказал Саймон, выходя из египетской пыли в Ханаан, — наш настоятель…»

«Пусть его тень никогда не уменьшится», — сказал Мансур.

«…наш добрый, добрый приор прислал нам повара, равного моей дорогой Бекке». Ребекка была его женой. «Гилта великолепна. Смотрите, доктор, смотрите, что она готовит».

В огромном камине что-то крутилось на вертелах, брызгая жиром в тлеющий торф; котлы, висевшие на крюках, источали травяной, рыбный пар; кремовое тесто лежало, готовое к раскатке, на большом посыпанном мукой столе. «Еда, доктор, сочная рыба, миноги, миноги, хвала Господу, утка, томлённая в мёде, молочный ягнёнок».

Аделия никогда не видела двух мужчин в таком восторге.

Остаток дня ушёл на распаковку вещей. Комнат было хоть отбавляй. Аделии досталась уютная комната с видом на реку – настоящая роскошь после общих кроватей в гостиницах. Шкафы были пусты, разграбленные бунтовщиками, и у неё остались лишь желанные полки, где она могла раскладывать травы и зелья.

В тот вечер Гилта, позвав их ужинать, была раздражена тем, сколько времени потребовалось Мансуру и Саймону на ритуальное омовение, а Аделия, подозревавшая, что грязь ядовита, на мытьё рук перед столом. «Она остынет», — огрызнулась она. «Я не собираюсь готовить для язычников, мне всё равно, если хорошая еда остынет».

«Ты не такая», — заверил ее Саймон. «Гилта, ты не такая » .

Обеденный стол был украшен изобилием болот, изобилующих птицей и рыбой; тоскующей по дому Аделии показалось, что там не хватает зелени, но все это, несомненно, было прекрасно.

Симон сказал: «Благословен Ты, Господь, Бог наш, Царь Вселенной, производящий хлеб из земли», и отломил кусок от белого хлеба на столе, чтобы съесть его.

Мансур призвал на помощь благословение Салмана Перса, который дал Мухаммеду еду.

Аделия сказала: «Да пребудет с нами доброе здоровье», и они сели обедать вместе.

На корабле из Салерно Мансур обедал с командой, но последний этап пути, проведённый по английским гостиницам и у костров, навязал им демократию, от которой никто из них не хотел отказываться. В любом случае, поскольку Мансур теперь выдавал себя за главу семьи, было нелепо отправлять его обедать со служанками на кухню.

Аделия собиралась рассказать о своих открытиях за ужином, но мужчины, зная, что их, скорее всего, ожидает, отказались тревожить свои желудки чем-либо, кроме стряпни Гилты. Да и вообще, вообще не хотели ни о чём разговаривать. Аделия была поражена тем, сколько времени и похвал два мужчины могли щедро одарить молочного ягнёнка, заварной крем и сыры.

Для нее еда была аналогична ветру: она необходима для движения лодок, живых существ и крыльев ветряных мельниц, но в остальном не привлекала к себе внимания.

Саймон пил вино. С собой они везли бочку с его любимым тосканским вином, поскольку английские вина, как говорят, были непригодны для питья. Мансур и Аделия пили кипячёную и процеженную воду, как и всегда.

Саймон всё уговаривал Аделию выпить вина и поесть, несмотря на её протесты, что она слишком плотно позавтракала в монастыре. Он беспокоился, что осмотр тел вызвал у неё тошноту, вплоть до тошноты. Именно так это отразилось бы и на нём, но она восприняла это как посягательство на свой профессионализм и резко сказала: «Это была моя работа. Иначе зачем бы я сюда пришла?»

Мансур сказал ему оставить её в покое. «Врач всегда клюёт, как воробей».

Араб точно не клевал. «Ты растолстеешь», — предупредила его Аделия. Это было его ужасом: слишком много евнухов обжирались до ожирения.

Мансур вздохнул. «Эта женщина — сирена кулинарии. Она взывает к душе мужчины через его желудок».

Мысль о Гилте в роли сирены пришлась Аделии по душе. «Сказать ей об этом?»

К ее удивлению, он пожал плечами и кивнул.

«О», – сказала она. За все годы, что приёмные родители назначили его её телохранителем, она ни разу не видела, чтобы он сделал комплимент женщине. То, что это была женщина с лошадиной мордой, с которой он не мог найти общий язык, было неожиданным и интригующим.

Две служанки, обслуживавшие их, которых обе, по непонятной причине, звали Матильдами, и различались только инициалами своих приходских святых, поэтому отзывались на Матильду Б. и Матильду В., с таким же подозрением относились к Мансуру, как к дрессированному медведю, севшему обедать. Они появлялись из открытого прохода, ведущего из кухни к двери за помостом, беря и убирая одно блюдо за другим, не приближаясь к его концу стола, нервно хихикая и оставляя еду, чтобы её передали ему.

«Ну что ж, — подумала Аделия, — им придется к нему привыкнуть».

Наконец со стола убрали. Саймон метафорически препоясал чресла, вздохнул и откинулся назад. «Итак, доктор?»

Аделия сказала: «Это всего лишь предположение, понимаешь?» Это было её неизменное предостережение.

Она подождала, пока оба мужчины согласятся, а затем глубоко вздохнула. «Я полагаю, что детей отвезли на меловую землю, чтобы убить. Это может быть не относится к Маленькому Святому Петру, с которым, похоже, дело обстояло иначе, возможно, потому, что он был первой жертвой, а убийца ещё не успел вернуться к привычным действиям. Но из троих, которых я осмотрела, в пятках обоих мальчиков был застрявший мел, что указывало на то, что их тащили по земле, и следы мела были на останках всех. Их руки и ноги были связаны рваными полосками ткани».

Она посмотрела на Саймона. «Хорошая чёрная шерсть. У меня есть образцы».

«Я поспрашиваю торговцев шерстью».

«Он не закопал одно из тел, а сохранил его в сухом и прохладном месте», — она говорила ровным голосом. «Кроме того, возможно, женщину, как и мальчиков, несколько раз ударили ножом в лобковую область. У лучше всего сохранившегося мужчины отсутствовали гениталии, и я бы сказала, что остальные тоже пострадали».

Саймон закрыл лицо руками. Мансур сидел совершенно неподвижно.

Аделия сказала: «Я полагаю, что в каждом случае он отрезает им веки, но я не могу сказать, сделал ли он это до или после смерти».

Саймон тихо сказал: «Дьяволы ходят среди нас. Что Ты делаешь, Господи, что позволяешь мучителям геенны вселяться в человеческие тела?»

Аделия, вероятно, утверждала, что приписывание убийце сатанинских сил отчасти оправдывало его, делая жертвой внешней силы. Для неё этот человек был бешеным, как собака. Но, с другой стороны, подумала она, возможно, признание его болезни также даёт оправдание тому, что непростительно.

«Мэри…» Она помолчала. Назвать имя трупа было ошибкой, которую она обычно не совершала; это разрушало объективность, привносило эмоции, когда необходимо было оставаться беспристрастной; она не знала, зачем это сделала.

Она начала снова: «У женщины что-то прилипло к волосам. Сначала я подумала, что это сперма…» Рука Саймона сжала стол, и она вспомнила, что обращается не к своим ученикам. «Однако предмет сохранил свою первоначальную продолговатую форму, вероятно, это была конфета».

Итак.

Она тихо сказала: «Мы должны особенно учитывать время и место обнаружения тел. Их нашли на иле; на каждом из них был слой пыли, но пастух, который их нашёл, заверил приора Джеффри, что накануне их там не было. Следовательно, их перенесли из мелового слоя, где они хранились, на то место, где пастух нашёл их вчера утром на иле».

Кажется, это было год назад.

Саймон не отрывал от неё взгляда, читая его. «Мы приехали в Кембридж вчера утром, — сказал он. — Накануне вечером мы… как называлось это место?»

«Часть холмов Гог-Магог», — кивнула Аделия. «На мелу».

Мансур понял, что она имела в виду. «Значит, ночью собака их перенесла. Для нас?»

Она пожала плечами; высказывала лишь то, что можно было доказать; выводы должны были сделать другие. Она ждала, что скажет Симон Неаполитанский. Совместные путешествия породили к нему уважение; возбудимость, граничащая с доверчивостью, которую он проявлял на публике, была не намеренной маскировкой, а реакцией на публичность и никоим образом не свидетельствовала о его блестящем и быстром расчёте. Она считала комплиментом себе и Мансуру то, что, оставаясь наедине, им позволяли видеть, как работает его мозг.

«Он так и сделал», — Саймон легонько постучал кулаками по столу. «Это слишком быстро для совпадения. Как давно пропали эти маленькие души? В одном случае — год? Но когда наша кавалькада паломников останавливается на дороге, а наша повозка поднимается на склон холма… их тут же находят».

Мансур сказал: «Он видит нас».

«Он нас увидел».

«И он перемещает тела».

«Он переместил тела», — Саймон развёл руками. «И зачем? Он боялся, что мы найдём, где он их хранит на холме».

Аделия, выступая в роли адвоката дьявола, спросила: «Почему он должен бояться, что мы их найдём? Должно быть, кто-то ходил по этим холмам последние месяцы и не нашёл их».

«Может, не так уж и много. Как же назывался холм, на котором мы были?.. Настоятель сказал мне…» Он постучал себя по лбу, затем поднял взгляд на служанку, вошедшую подрезать фитили. «А. Матильда».

«Да, хозяин?»

Саймон наклонился вперёд. «Ринг Уонд-ле-Бури».

Глаза девушки расширились, она перекрестилась и пошла обратно тем же путем, которым пришла.

Саймон огляделся. «Уондлбери-Ринг», – сказал он. «Что я сказал? Наш настоятель был прав: это место суеверий. Туда никто не ходит; там пасутся овцы. Но мы были там прошлой ночью. Он нас видел. Зачем мы пришли? Он не знает. Раскинуть палатки? Остаться? Ходить по земле? Он не уверен, что мы будем делать, и боится, потому что именно там лежат тела, и мы можем их найти. Он их переносит». Он откинулся на спинку стула. «Его логово на Уондлбери-Ринг».