«Я никак не могу пойти», — сказала она Гординусу, когда он впервые заговорил об этом. «У меня есть мои ученики, моя работа».

Однако это не было вопросом выбора. Приказ о назначении эксперта по смерти исходил от царя, к которому, поскольку он также правил Южной Италией, апелляция не подлежала.

«Почему ты выбрал меня?»

«Ты соответствуешь требованиям короля, — сказал Гординус. — Я не знаю никого другого, кто бы соответствовал. Мастеру Саймону повезёт, если ты будешь его иметь».

Саймон считал себя не столько счастливчиком, сколько обременённым; она сразу это поняла. Несмотря на её репутацию, присутствие женщины-врача, сопровождающего араба и спутницы – Маргарет, благословенная Маргарет, тогда ещё была жива – добавило Оссе целую гору осложнений, усугублявших и без того непростое задание.

Но одним из навыков Аделии, отточенных до совершенства в школьной суете, было умение скрывать свою женственность, не требовать никаких уступок, практически незаметно вписываться в преимущественно мужскую компанию. Только когда её профессионализм оказался под вопросом, однокурсники обнаружили, что перед ними предстаёт совершенно другая Аделия, с её резким языком (слушая их, она научилась ругаться) и ещё более резким характером.

Не было нужды демонстрировать Саймону ни то, ни другое; он был вежлив и, по мере продолжения путешествия, испытывал облегчение. Он находил её скромной – характеристика, которую, как давно решила Аделия, можно применить к женщинам, не доставляющим мужчинам хлопот. По всей видимости, жена Саймона была вершиной еврейской скромности, и по ней он судил обо всех женщинах. Мансур, ещё один спутник Аделии, оказался для него незаменимым спутником, и, пока они не добрались до берегов Франции, где умерла Маргарет, они путешествовали в полном согласии.

К этому времени ей потребовалась регулярная менструация, чтобы вспомнить, что она не кастрированное существо. По прибытии в Англию пересадка троицы в повозку и принятие ею роли странствующего знахарского отряда не вызвали у них ничего, кроме дискомфорта и веселья.

Оставалась загадкой, зачем королю Сицилии понадобилось втягивать Симона Неаполитанского, одного из своих самых способных следователей, не говоря уже о ней самой, в затруднительное положение, в которое попали евреи этого сырого и холодного острова на краю света. Симон не знал об этом, как и она. Им было поручено очистить имена евреев от позора убийства, а достичь этого можно было, только выявив личность настоящего убийцы.

Она знала , что Англия ей не понравится, – и не полюбила. В Салерно она была уважаемым членом престижной медицинской школы, где никто, кроме новичков, не удивлялся, встречая женщину-врача. Здесь же её бы просто окунули в пруд. Тела, которые она только что осмотрела, омрачили ей Кембридж; она и раньше видела последствия убийств, но редко такие ужасные, как эти. Где-то в этом графстве ходил и дышал мясник детей.

Установить его личность было бы сложнее из-за её неофициального положения и того, что она делала вид, будто вообще не причастна к этому. В Салерно она сотрудничала с властями, пусть и тайно; здесь же на её стороне был только приор, да и тот не осмеливался открыто заявить об этом.

Все еще обиженная, она пошла спать и увидела темные сны.

Она спала допоздна, что обычно не позволялось другим гостям. «Настоятель сказал, что ты могла бы пропустить утреню, раз ты так устала, — сказал ей брат Суизин, пухленький маленький мастер, — но я должен был проследить, чтобы ты плотно поела, когда проснёшься».

На завтрак она поела на кухне ветчины (редкая роскошь для человека, путешествующего с евреем и мусульманином), сыра из монастырских овец, свежего хлеба из монастырской пекарни, свежесбитого масла и варенья, приготовленного братом Суитином, куска пирога с угрем и теплого коровьего молока.

«Тебя бросили, служанка», — сказал брат Суизин, наливая ей ещё молока из бидона. «Теперь лучше?»

Она улыбнулась ему сквозь седые усы. «Сильно». Её бросили , что бы это ни значило, но энергия вернулась, обида и жалость к себе улетучились. Какое значение имело то, что ей приходится работать на чужбине? Дети были всеобщим достоянием; они жили в государстве, превосходящем гражданство, с правом на защиту вечного закона. Жестокость, обрушившаяся на Марию, Гарольда и Ульрика, оскорбляла не меньше, потому что они не родились в Салерно. Они были детьми всех; они были её детьми.

Аделия почувствовала такую решимость, какой никогда не испытывала. Мир должен был стать чище, устранив убийцу. «А кто соблазнит одного из малых сих, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею…»

Теперь на шее этого преступника, хотя он еще не подозревал об этом, повесили Аделию, медику Тротулу из Салерно, врача мертвых, которая приложит все свои знания и мастерство, чтобы свергнуть его.

Она вернулась в свою келью, чтобы перенести свои наблюдения с грифельной доски на бумагу, чтобы по возвращении в Салерно предоставить отчет о своих открытиях, хотя она и не знала, чего хотел король Сицилии.

Это была ужасная и медленная работа; ей не раз приходилось бросать перо, чтобы закрыть уши. Стены камеры оглашались детскими криками. « Тише, тише, тише, чтобы я могла его выследить». Но они не хотели умирать, и их невозможно было успокоить.

Саймон и Мансур уже уехали, чтобы поселиться в доме, который настоятель нашёл для них в городе, чтобы миссия могла уединиться. Было уже за полдень, когда Аделия отправилась вслед за ними.

Полагая, что ее дело — исследовать территорию убийцы и осмотреть город, она была удивлена, но не раздосадована, обнаружив, что брат Суизин, занятый новым наплывом путешественников, был готов отпустить ее без сопровождения и что на многолюдных улицах Кембриджа женщины всех каст суетились по своим делам без сопровождения и с открытыми лицами.

Это был другой мир. Ей были знакомы только ученики школы Пифагора, шумные и в красных шапочках; ученики во всем мире были одинаковыми.

В Салерно улицы были затенены верхними переходами и навесами, защищавшими от палящего солнца. Этот город раскрылся, словно плоский цветок, чтобы поймать свет английского неба.

Правда, здесь были зловещие переулки с домами, обтянутыми твидом и крытыми тростником, теснившимися друг с другом, словно грибы, но Аделия держалась главных дорог, спрашивая дорогу, не опасаясь за свою репутацию или кошелек, чего она бы не сделала дома.

Здесь город склонялся перед водой, а не перед солнцем; вода текла ручьями по обеим сторонам улицы, так что к каждому дому, к каждой лавке вели мостики. Цистерны, желоба, пруды искажали зрение, заставляя его двоиться; придорожная свинья точно отражалась в луже, в которой стояла. Лебеди словно плавали сами по себе. Утки в пруду переплывали арочный, украшенный шевронами проём церкви, возвышающейся над ним. В блуждающих ручьях отражались крыши и окна, а ивовые листья словно вырастали из ручьёв, отражавших их.

Аделия знала, что Кембридж ей подпевает, но танцевать не собиралась. Для неё двойное отражение всего было симптомом более глубокой двуличности, двуличности, города Януса, где существо, убивающее детей, ходило на двух ногах, как любой другой человек. Пока это не обнаружилось, весь Кембридж носил маску, на которую она не могла смотреть, не задумываясь, не скрывается ли под ней волчья морда.

Неизбежно она сбилась с пути.

«Не могли бы вы указать мне дорогу к дому Старого Бенджамина?»

«И что же тебе от этого нужно, служанка?»

Это был уже третий человек, к которому она обратилась с просьбой указать дорогу, и третий, кто поинтересовался, зачем ей это нужно. «Я подумываю открыть публичный дом», — ответил он, но она уже усвоила, что кембриджская любознательность не нуждается в корректировке; она просто сказала: «Мне бы хотелось знать, где это».

«Чуть дальше по дороге, поверните налево на Jesus Lane, угол с видом на реку».

Повернувшись к реке, она увидела небольшую толпу, собравшуюся, чтобы посмотреть, как Мансур распаковывает последнее содержимое тележки, готовясь нести ее по лестнице к входной двери.

Приор Джеффри посчитал справедливым, поскольку эти трое были здесь от имени евреев, чтобы жители Салерна заняли один из заброшенных еврейских домов на время своего пребывания.

Он посчитал, что переселять их в богатый особняк Хаима, расположенный немного дальше по реке, будет неразумно.

«Но старый Бенджамин, хоть он и ростовщик, вызвал в городе меньше враждебности, чем бедный Хаим с его богатством, — сказал он, — и у него хороший вид на реку».

То, что существовала область под названием Еврейство, на окраине которой находилось это место, заставило Аделию задуматься о том, что евреи Кембриджа были исключены из жизни города или сами себя исключили из нее, как это было почти во всех английских городах, через которые она проезжала по пути.

Каким бы привилегированным оно ни было, это было гетто, ныне заброшенное. Дом старого Бенджамина говорил о зарождающемся страхе. Он стоял фронтоном к переулку, чтобы как можно меньше подвергаться внешнему нападению. Он был построен из камня, а не из плетня и мазанки, с дверью, способной выдержать таран. Ниша в одном из косяков была пуста, что свидетельствовало о том, что футляр с мезузой был вырван.

Наверху лестницы появилась женщина, чтобы помочь Мансуру с багажом. Когда Аделия подошла, кто-то из прохожих крикнул: «Ты теперь работаешь за них, Гилта?»

«Мои дела, чёрт возьми», — крикнула женщина на ступеньках. «Занимайтесь своими делами».

Толпа захихикала, но не разошлась, обсуждая ситуацию на непринуждённом восточноанглийском. Уже кое-что из того, что случилось с приором на дороге, стало общеизвестным.

«Значит, не евреи. Наша Гилта не одобряет поступков нечестивцев».

«Сарацины, как я слышал».

«Если у него на голове полотенце, значит, он доктор».

«Судя по виду, он больше похож на дьявола, чем на доктора».

«Исцеленный приор, так говорят, сарацин он или нет».

«Интересно, сколько он берет?»

«Это их модная штучка?» — спросили поверх головы Аделии, кивнув ей в сторону.

«Нет, это не так», — сказала она.

Задавший вопрос мужчина был ошеломлён. «Тогда, горничная, говори по-английски?»

«Да. А ты?» Их акцент — нараспев повторяющиеся «ой», странные интонации и восходящие окончания предложений — отличался от английского языка западных графств, который она выучила, сидя на коленях у Маргарет, но она всё же понимала его.

Казалось, она скорее позабавила, чем оскорбила. «Бойкая маленькая кошечка, правда?» — обратился мужчина к собравшимся. Затем, обращаясь к ней: «Вот эта чёрнушка. С хорошим лекарством, а?»

«Не хуже любого, что найдётся здесь», – сказала она ему. Вероятно, это правда, подумала она. Лекарь в монастыре, вероятно, был всего лишь травником, который, хоть и делился своими знаниями свободно, черпал их из книг – большинство из которых, по мнению Аделии, были совершенно неточными. Те, кого он не мог вылечить, и кто не мог вылечиться сам, попадали во власть городских знахарей, которым продавали сложные, бесполезные, дорогие и, вероятно, отвратительные зелья, предназначенные скорее для того, чтобы произвести впечатление, чем для лечения.

Её новый знакомый воспринял это как рекомендацию. «Тогда, пожалуй, я навещу тебя. Брат Тео в монастыре, он уже от меня отказался».

Женщина с ухмылкой подтолкнула соседку: «Скажи ей, что с тобой, Вульф».

«Он считает, что у меня тяжелая форма симуляции», — послушно сказал Вульф, — «и он не знает, как с этим бороться».

Аделия заметила, что никто не спросил, зачем они с Саймоном и Мансуром приехали. Для жителей Кембриджа было естественным, что иностранцы селятся в их городе. Разве не приезжали они со всех концов света, чтобы вести дела? Где же лучше? За границей обитают драконы.

Она попыталась протиснуться к воротам, но женщина, державшая на руках маленького ребёнка, преградила ей путь. «Ухо у него сильно болит. Ему нужно полечить». Не все в толпе пришли сюда из любопытства.

«Он занят», — сказала Аделия. Но ребёнок хныкал от боли. «О, я посмотрю».

Кто-то из толпы услужливо поднял фонарь, пока она осматривала ухо, цокнула языком, открыла сумку, достала пинцет («Держи его неподвижно»), и извлекла маленькую бусинку.

Она словно прорвала плотину. «Мудрая женщина, ей-богу», — сказал кто-то, и через несколько секунд её уже толкали, чтобы привлечь её внимание. За неимением врача, мудрая женщина вполне подошла бы.

Спасение пришло в лице той, кого называли Гилтой. Она спустилась по ступенькам и, тыкая локтями в преграждающие путь тела, пробралась к Аделии. «Убирайтесь», — сказала она им. «Ещё даже не переехали. Приходите завтра». Она втолкнула Аделию в ворота. «Быстрее, девочка». Затем она всей своей массой захлопнула ворота и прошипела: «Теперь ты это сделала».

Аделия проигнорировала её. «Вон тот старик», — сказала она, указывая. «У него лихорадка». Похоже на малярию, и это было неожиданно; она думала, что эта болезнь распространена только на римских болотах.

«Это должен сказать доктор», — громко сказала Гилта, чтобы её услышали слушатели, а затем, для Аделии: «Залезай, девочка. Он всё ещё будет чувствовать себя хорошо завтра».

В любом случае, делать, вероятно, было нечего. Пока Гилта поднималась по ступенькам, Аделия крикнула: «Уложи его в постель!» – женщине, поддерживавшей дрожащего старика. «Постарайся сбить жар», – успела добавить: «Мокрой тряпкой», – прежде чем экономка втащила её внутрь и закрыла дверь.

Гилта покачала головой. Саймон, наблюдавший за ней, тоже сделал то же самое.

Конечно. Теперь Мансур был врачом, она должна это помнить.

«Но интересно, малярия ли это, — сказала она Саймону. — Кембридж и Рим. Полагаю, общая черта — болотистая местность». В Риме одни связывали болезнь с плохим воздухом, отсюда и название, другие — с употреблением застоявшейся воды. Аделия, для которой ни одно из предположений не было доказано, сохраняла открытость.