О печали клоуна написано немало. Это вполне оправданно, но, мне кажется, может означать две разные вещи. Если слово «грустный» употребляется в смысле серьезный, сосредоточенный, не смеющийся, то грусть возникает из-за искренности клоуна. Но слово «грустный» может и просто относиться к правде жизни. Из всех людей клоун – тот, кто лучше всех понимает природу жизни. В каком-то смысле «грустный» приобретает значение «осознавший», если не «отчаявшийся».
Известный анекдот хорошо иллюстрирует это положение. Человек в депрессии, находящийся на грани самоубийства, обращается к врачу. Доктор советует ему расслабиться и хорошенько посмеяться. Мол, сейчас в городе выступает очень забавный клоун. На что пациент отвечает: «Я и есть тот самый клоун».
В главе о препятствиях я отмечал, что комедия одинаково справляется с внутренними и внешними препятствиями. Не является ли это также признаком здравомыслия клоуна? Он знает – или чувствует, – что настоящих внутренних препятствий не существует, что все человеческие проблемы, будь то невезение или неврозы, в равной степени заслуживают насмешки. Я вижу в этом позицию взрослого. На мой взгляд, чем больше мелодраматизма, тем больше инфантильности.
Уолтер Керр [102] развивает идею о том, что трагедия и комедия занимают каждая свою сторону жизненной медали. В самом деле, если комическое неотделимо от серьезной драмы, как тень от солнца, как инь от ян, то это означает, что оно дополняет целое, что картина жизни без комического – ложная картина. Отчасти поэтому, на мой взгляд, Ионеско и Беккет более успешны в театре абсурда, чем Пинтер, большинство работ которого безнадежно серьезны. Ануй [3] сказал о пьесе «В ожидании Годо», что это мысль Паскаля в исполнении Фрателлини. Тем самым он отдавал дань беккетовскому видению использования элементов комедии в разговоре о жизни.
Если комическое дает более точное представление о жизни, значит ли это, что нам не стоит писать ничего, кроме чистых комедий? Необязательно. У комедии, как мы только что убедились, есть два недостатка: она не позволяет легко идентифицировать себя с персонажем и имеет дело только с привычным и известным.
Если автор хочет поделиться с аудиторией переживаниями и эмоциями своего героя, если он хочет максимально вовлечь публику в повествование и представить факты, известные не всем, ему лучше выбрать серьезную трактовку. Но ничто не мешает ему включить в повествование моменты комедии. Гораций Уолпол [202] сказал, что мир – это трагедия для тех, кто чувствует, и комедия для тех, кто думает. Поскольку каждый человек чувствует и мыслит, использует как аффекты, так и интеллект, эмоции и разум (см. Антонио Дамасио, стр. 46), адекватная картина жизни – та, где смешаны серьезное и комическое, сочетающая в себе позиции Гераклита и Демокрита.
Иными словами, вместо того чтобы предлагать одну-единственную трактовку, чем и занимается классическая комедия, автор может чередовать или смешивать их, как в средневековых пьесах или представлениях, где на протяжении веков чередовались серьезная драма и фарс (кёгэн). Так поступали многие великие авторы, в частности Мольер и Шекспир. В самых мрачных трагедиях английского драматурга всегда найдется сумасшедший или шут, чтобы представить историю в ином свете. В «Генрихе IV» эту роль играет Фальстаф, и он великолепен. Корнель упоминает об этом смешении серьезного и комического в одной из своих пьес («Комическая иллюзия»). К классикам можно добавить подавляющее большинство драматургов XX века. Вероятно, чувствуя, что «трагедия мертва» (см. главу 3), современные авторы приправляли свои произведения юмором, пусть даже порой раздражающим.
Комическое есть даже у Бергмана. В «Седьмой печати» актер (Нильс Поппе), рогоносец-кузнец (Оке Фриделл) и оруженосец (Гуннар Бьёрнстранд), напоминающий Сганареля в «Доне Жуане», привносят свои нотки юмора. В 1950-е годы Бергман также снял несколько семейных комедий. В «Семи самураях», еще одном великом классическом произведении, герой Кикутиё (Тосиро Мифунэ) часто выступает в роли шута. Даже Теннесси Уильямс, чей темперамент не слишком располагал к смеху, пробавлялся комедиями: пьеса «Период адаптации» повествует об испытаниях и невзгодах двух недавно поженившихся пар. В «Раю на земле» тоже есть юмор – в сарказме Чикена и в комедии положений. Сцена, когда Миртл пытается напоить Чикена без его ведома и попадает в ловушку, весьма забавна.
В сериалах «Прически для дам», «Под звуки меди» и в эпизоде сериала «Как в кино» (3.3) под названием «Из привязанности к Питеру» систематически чередуются мелодрама и комедия.
Роберт Харлинг, Марк Герман, Дэвид Крейн и Марта Кауффман мастерски заставляют нас переходить от смеха к слезам. Вероятно, они дают нам наиболее точную и объективную картину жизни. Тот же принцип применим и к «Большой войне», самой пронзительной из всех итальянских комедий. Авторы не стесняются трагизма и эмоций, но это не мешает им регулярно заставлять нас смеяться. В том же стиле написаны «Дьяволы на пороге», которые выдержаны в духе классической итальянской комедии на протяжении большей части второго акта, а затем логично заканчиваются кровопролитием.
Тот же принцип применим и к «Клану Сопрано», где некоторые персонажи – Ливия (Нэнси Марчанд), Поли (Тони Сирико) и Сильвио (Стив Ван Зандт) – откровенные шуты. Опасные, но тем не менее шуты. В эпизоде 2.9 Поли преследуют все те люди, которых он убил. В конце концов он жалуется приходскому священнику (Питер МакРобби), что уже двадцать лет отдает деньги церкви и должен быть свободен от чувства вины. Но раз все так, он больше не будет делать пожертвований. Другие примеры зловещих клоунов – Сервье (Сирил Кутон) и Эдмон (Антуан Матье) в сериале «Французский городок». Первый – маленький подобострастный супрефект. Второй – догматичный коммунист. Они часто смешны и в то же время причиняют страдания другим.
Априори такие серьезные фильмы, как «История святой Терезы из Лизье» (о призвании святой Терезы), «Роберто Зукко» (об особо отвратительном убийце) или «Товарищи» (о забастовке на туринской прядильной фабрике в XIX веке), пронизаны юмором. В «Терезе» именно мелочи жизни монахинь-кармелиток придают им человечность и иногда вызывают улыбку на лице. Сцена с рождественскими подарками, где простой подсвечник вызывает удивление, просто восхитительна. В сценарии Кольтеса в тот момент, когда Зукко берет в заложники женщину и угрожает ее сыну, драматург находит способ заставить нас смеяться (или улыбаться, в зависимости от восприимчивости зрителей и предвзятости режиссера) с помощью зевак, которые присутствуют в сцене. И это работает! Жестоко, но с привкусом жизни. Несмотря на мелодраматичность фильма «Товарищи», время от времени чувствуется, что ни драматурги, ни их герои не воспринимают себя и своих персонажей слишком серьезно. Например, чтобы определить по жребию имя рабочего, который будет отвечать за включение заводской сирены на час раньше, каждый опускает свое имя в шляпу. Вытягиваем бумажку: это крестик! Спрашиваем, кто расписался крестиком.
Поднимается несколько рук. Позже один из главных героев (Ренато Сальватори) отправляется в изгнание. Его девушка (Габриэлла Джорджелли) просит его написать ей. «Ты же не умеешь читать», – отвечает он. «Неважно, все равно напиши». В таком юморе много человечности.
В четырех основных категориях произведений постоянно смешиваются два подхода. В одних речь идет о страданиях, безработице, голоде, преступности и различных формах унижения:
• фильмы Чарльза Чаплина,
• фильмы и пьесы Марселя Паньоля,
• итальянские комедии («Верхом на тигре», «Игра в карты по-научному», «Товарищи», «Комплексы», «Обгон», «Полицейские и воры», «Большая война», «Чудовища», «Мы так любили друг друга», «Новые чудовища», «Хлеб и шоколад», «Запах женщины», «Голубь», «Трудная жизнь» и т. д.),
• английские социальные комедии («Мужской стриптиз», «Град камней», «Тайны и ложь», «Шустрая», «Под звуки меди» и т. д.),
• духовные сестры итальянских или английских комедий («Бал пожарных», «Безупречная репутация», «Поедая Рауля», «Поцелуй меня, глупенький», «Фарго», «Холостяцкая квартирка», «Я хочу перерыва!», «Лист ожидания», «Военно-полевой госпиталь», «Чужая родня», «Продюсеры», «Откройте, полиция!», «Черная серия», «Отрыв», «Замечательная эпоха», «Заходи – я живу у подруги» и т. д.). Бразильский телесериал «Город мужчин» принадлежит к тому же семейству. Трущобы впечатляют своей жестокостью и убогостью. Но наряду с ужасными или трогательными сценами авторы умеют вводить ситуативный комизм и ироничный взгляд на жителей фавелы. Можно также упомянуть фильмы «Загорелые» и «Загорелые на лыжах», которые, на первый взгляд, далеки от итальянского юмора, но тем не менее содержат горечь и изюминку, которые сближают их с ним и которые уже не встретишь в последующих фильмах авторов «Великолепного». За исключением фильма «Загорелые 3. Любовь к жизни», который выдержан в том же ключе, что и первые два. Персонажи маленькие, но человечные, и сценаристы и исполнители их не щадят.
Проявляя интерес к социальным, политическим и психологическим проблемам и осмеливаясь заходить очень далеко в своей жестокости, итальянцы предложили нам в период между 1958-м (когда они сняли «Голубя») и 1980-м (когда они сняли «Террасу») стиль комедии, который я считаю более точным, чем задорная американская комедия с ее счастливыми финалами. Это то, что отличает, например, театр Ануя, который иногда трогает там, где болит, и театр Фейдо, который не поднимает волну.
По поводу сочетания комедии и серьезности Эйдж [1] заметил: «В фильме „Голубь“ один из главных героев попадает под трамвай и погибает. Прокатчик был против такого «еретического» решения. Правда, до тех пор в комедийных фильмах умирали только те, кто оставлял большое наследство (часто это было необходимо для развития сюжета). Смерть персонажа «Голубя» стала положительной новинкой: эта небольшая передышка позволила разрядить комические моменты. Всем известно, что для того, чтобы заставить людей смеяться, нужно время от времени прекращать попытки рассмешить их. Пьетро Джерми рассказал нам: „После того эпизода с «Голубем» я понял, что в комедийном фильме может произойти все что угодно“».
Эйдж наряду со своим коллегой Скарпелли является самым известным сценаристом в итальянской комедии. Но все они заслуживают уважения. Без Сонего, Маккари, Бенвенути-де-Бернарди и т. д. итальянская комедия не была бы такой мощной на протяжении двадцати лет.
Отдавая должное сценаристам итальянской комедии, следует отметить и человека на другом конце Европы, также заслуживающего похвалы. Это Дэвид Окин [8], бывший глава драматического отдела Четвертого канала, сопродюсер большого количества британских фильмов в 1990-е годы, который заявил: «Сценарий превыше всего! <..> Одна из проблем, которую я заметил, когда занял должность, заключалась в том, что многие фильмы запускались в производство до того, как сценарий был действительно готов. Боюсь, я прославился тем, что был очень строг в этом вопросе». В результате производство фильма «Четыре свадьбы и одни похороны» несколько раз откладывалось для переписывания. В то время Дэвид Окин тратил полтора миллиона евро в год на помощь в написании около пятидесяти сценариев. Есть ли свой Дэвид Окин в Германии, Бельгии, Испании, Франции или Италии?
Комедия, а еще лучше сочетание комичного и серьезного кажется самым богатым и справедливым подходом. Вот почему мы, Франция, не последняя страна, где есть прекрасные примеры, столь же серьезны, сколь и недоступны. У знаменитых кинофестивалей тоже аллергия на комедию. Монтескье [129] говорил, что серьезность – это щит дураков. Возможно, он немного преувеличил. Мы видели, что серьезное отношение иногда необходимо, в зависимости от темы и желаемого эффекта. Но между серьезностью и серьезностью есть разница. Серьезная и доступная трактовка (например, «Гражданин Кейн», «Торжество», «Макбет», «Царь Эдип», «Взвод», «Далеко по соседству» и т. д.) – это не то же самое, что серьезное и малоизвестное произведение.
По мнению Ларошфуко [109], серьезность нужна, чтобы скрыть недостатки ума.
«Ради бога, оставайтесь смешными!» – говорил Говард Хокс [79] студентам-кинематографистам.
Несмотря на все величие и полезность, к комедии все еще слишком часто относятся с презрением. Как утверждает Жиль Липовецкий [116] в эссе «Эра пустоты», на Западе смех стал широко распространенным социальным императивом. Насмешки, пародии и персифляж царят повсюду, часто сопровождаемые агрессией. На телевидении это стало навязчивой идеей. К сожалению, эта тенденция скорее вульгаризирует комедию, чем облагораживает ее. Несмотря на Аристофана, Мольера, Чаплина, Любича, «Укрощение строптивой» и «Венецианского купца», до сих пор трудно поверить, что юмор и искусство могут идти рука об руку. «Мы смеемся от начала до конца, но все, что мы делаем, – это просто смеемся», – один из великих (и ужасающих) классических критических комментариев. Комедия, и особенно хорошая комедия, всегда служит удачным комментарием к человеческой природе. «Оскары», «Сезары» и прочие «Золотые пальмовые ветви» редко присуждают комедии. Жерар Депардье номинирован за роль белого клоуна (серьезного клоуна) в фильме «Папаши», но не Пьер Ришар, проделавший в нем фантастическую работу. Так называемым комическим актерам приходится ждать роли в серьезном фильме, чтобы их заметили. К ним относятся Мишель Галабрю в «Судье и убийце», Дэн Эйкройд в «Шофере мисс Дейзи» и Колюш в фильме «Чао, паяц». Но они уже были на вершине своего мастерства в «Пожизненной ренте», «Братьях Блюз» и «Инспекторе-разине». У этих явлений есть несколько причин.
1. Комедия, как мы только что убедились, посягает на человеческое тщеславие. Она напоминает нам о наших земных изъянах и показывает нам оковы бессознательного. Трагедия и серьезная драма придают человеку значимость, которой у него, возможно, нет, но которая ему льстит. Сегодня мы снова видим это на примере успеха мелодрам. Авторы и критики, как и зрители, склонны относиться к себе слишком серьезно.
2. Нам не хватает перспективы. Мы смотрим на свою жизнь скорее с жалостью, чем с насмешкой, и находим ее попеременно трагической или мелодраматической, иногда веселой – когда в ней нет конфликта, – но редко комичной.
Это тем более верно в краткосрочной перспективе. Произведения, в которых суровые ситуации изображаются с легким юмором, часто обвиняют в легкомыслии и непочтительности. Так было, например, с фильмом «Лагерь для военнопленных № 17», действие которого происходит в немецком лагере для военнопленных. Военнопленные свидетельствовали, что шутки и розыгрыши были в лагерях в порядке вещей, хотя бы для того, чтобы не сойти с ума.
3. Комедия демократична. Хорошая шутка объединяет философа и крестьянина, молодого и старого, верующего и атеиста. Комедия антиэлитарна. Она оскорбляет всех власть имущих (интеллектуалов, религиозных деятелей, политиков и т. д.), особенно тех, кто любит устанавливать иерархию – конечно же, с собой на вершине. Более того, поскольку комедия популярна, она часто бывает коммерческой. А мы знаем, что для некоторых искусство и коммерция несовместимы.
4. Хотя легковесность комедии создает впечатление, что ее можно написать с легкостью, на самом деле из всех видов произведений она требует наибольшего мастерства. Легким выглядит результат, а не талант, необходимый для его достижения. Комедия сложна в исполнении и требует минимум техники. Быть серьезным не так сложно, как заставить людей смеяться. В «Критике Школы жен» Мольер заставляет Доранта сказать: «Я нахожу, что гораздо легче распространяться о высоких чувствах, воевать в стихах с Фортуной, обвинять судьбу, проклинать богов, нежели приглядеться поближе к смешным чертам в человеке и показать на сцене пороки общества так, чтобы это было занимательно»[49]. Марио Моничелли [128] подтверждает это: «Мне легче снять драматический фильм, чем комический». А Франсуа Трюффо [195] утверждал: «Каждый, кто когда-либо пробовал писать сценарий, не может отрицать, что комедия – самый сложный жанр, требующий наибольшей работы, наибольшего таланта и наибольшего смирения». Комедия похожа на балет: легкость на сцене, много тяжелой работы и мастерства за кулисами.
Отсюда следует, что комедий меньше, чем серьезных драм, и, вероятно, успешных комедий меньше, чем успешных серьезных драм. В кино комедии составляют небольшое количество фильмов, а значит, к ним относятся как к жанру из той же бесформенной корзины, что и вестерн, детектив или мюзикл (см. стр. 108). Говард Хокс [79] говорил, что самое трудное в мире – это придумать смешную историю.
5. Что, если бы шута не презирали в равной степени диктаторы, церковь, фанатики или некоторые интеллектуалы, просто потому что он – самый проницательный человек в жизни, столь же умный, как и лукавый, потому что ясно видит игру каждого и обнажает недостатки власть имущих? Презрение, с которым относятся к клоуну, скорее всего, вызвано страхом или ненавистью. Возможно, именно для того, чтобы уравновесить его невыносимую проницательность, принцы старались выбирать уродливых или обезображенных шутов.
Стоит, однако, отметить, что презрение, с которым относятся к комедии, скорее свойственно тем, кто имеет право голоса (критикам или профессионалам), нежели широкой публике. Во Франции величайшими хитами кинематографа являются как комедии («Бобро поржаловать», «Ужин с придурком», «Большая прогулка», «Трое мужчин и младенец в люльке», «Корова и солдат», «Пришельцы» и т. д.), так и приключенческие фильмы («Бен-Гур», «Однажды на Диком Западе», «Самый длинный день», «Мост через реку Квай» и т. д.). Если зрители не в состоянии посмеяться над собственной жизнью, они идут в кино или театр, чтобы посмеяться над жизнью других. Заметим, что в США статистика показывает другое распределение: здесь в основном в кассовых сборах побеждают современные сказки («Мстители», «Челюсти», «Инопланетяне», «Звездные войны», «Гарри Поттер», «Парк юрского периода», «Властелин колец», «Титаник» и т. д.). Возможно, это отражает разницу в менталитете двух народов. Говоря об американском кино, Полин Кейл [96] писала, что «киноиндустрия всегда боится и всегда очень гордилась фильмами, прославляющими мужество». В фильме «Боулинг для Колумбины» Майкл Мур развивает идею о том, что культура американского народа основана на страхе. Некоторые добавляют, что ожирение и огнестрельное оружие – способы борьбы с ним. Есть и третий: современные сказки.
История об этом умалчивает, но можно с уверенностью сказать, что Флора, женщина, которая руководила хлебным театром в концентрационном лагере Штутгоф (см. стр. 18), заставляла своих зрителей смеяться. Не обошлось без юмора и в оперетте «Доступный ад», написанной Жермен Тийон в лагере Равенсбрюк.
Несомненно, смех полезен для человека и оказывает на него терапевтическое воздействие. В своей статье «Юмор» [65] Фрейд объясняет, что юмористическое отношение предполагает отказ от боли, провозглашение непобедимости эго, утверждение принципа удовольствия, которые имеют огромное преимущество в том, что удерживают нас в зоне психического здоровья, в отличие от других средств защиты от боли, таких как невроз, безумие, пьянство, экстаз или замыкание в себе.
Многочисленные исследования подчеркивают влияние смеха на психическое и физическое здоровье, снижение стресса, увеличение продолжительности жизни и укрепление иммунной системы. В 1960-х годах у американского журналиста Нормана Казинса [42] была диагностирована тяжелая форма анкилозирующего спондилита. Однажды он посмотрел фильм, который заставил его громко смеяться. В последующие часы он перестал чувствовать боль. Тогда он решил лечиться смехом: стал смотреть смешные фильмы, читать смешные истории и смеяться от души. В результате он выкарабкался. И эта история не шутка. Сегодня многие клоуны работают в больницах с больными детьми и практикуют гелотерапию, или смехотерапию.
У комедии есть еще одно психосоматическое свойство: она отключает левое полушарие и снижает бдительность реципиента, минуя разум. Юмор – одна из форм эриксоновского гипноза. Он используется для этих целей в психотерапии и буддийском учении и очень полезен для глубокого раскрытия содержания сообщения. Аудитория, которая смеется, более восприимчива и лучше слышит то, что ей говорят. Данис Танович [181] говорит, что после того как был показан его короткометражный фильм «Спасительный рассвет», который отнюдь не был смешным, он понял, что должен добавить юмора в фильм «Ничья земля», чтобы зрители услышали то, что он пытался сказать о войне. То же самое относится и к Хинеру Салиму, который, желая привлечь внимание к курдскому делу, предпочел снять комедию («Да здравствует новобрачная… и освобождение Курдистана»), а не серьезный фильм, как того хотели некоторые группы курдов.