Все приведенные выше примеры показывают, что драматическая ирония – это необыкновенный по эффективности инструмент для вовлечения аудитории.
Она ставит зрителя в очень приятную позицию по отношению к жертве иронии, в позицию, которой, к сожалению, он нечасто имеет возможность наслаждаться по отношению к себе, ведь в повседневной жизни мы в основном вслепую движемся вперед.
Конечно, мы пытаемся планировать свою жизнь, создаем точки опоры, ставим цели, но, как и в случае с героями драмы, не всегда все получается так, как задумано. Некоторые люди говорят о судьбе или предназначении. Случайность тоже играет свою роль. А иногда именно наше бессознательное (подводная часть айсберга) прямо или косвенно ответственно за непредвиденные события.
Более того, мы являемся жертвами бесчисленного количества лжи. «Мы все живем в огромной лжи», – говорит Виктор (Аль Пачино) в фильме «Симона» Эндрю Никкола, несколько сценариев которого («Симона», «Гаттака», «Шоу Трумана») вращаются вокруг большой публичной лжи. При этом ложь исходит не только от политиков, рекламодателей или телеведущих. Она начинается в детстве, в семейном кругу. Клод Штайнер [179] объясняет, что ложь может выражаться не только в словах, но и в действиях. Если родители говорят ребенку одно, а делают противоположное, они лгут. Когда мы отрицаем, что у нас были какие-то нехорошие мысли, чтобы не компрометировать себя, мы лжем. Ложь подрывает способность человека к осознанию. В больших дозах она доводит окружающих до безумия.
Поэтому легко представить себе, какое сильное удовлетворение испытывает зритель, зорко наблюдая за персонажами, которые глупее его самого, радостно осознавая масштабы неведения, жертвами которого они являются, и ловушки, в которые они неизбежно попадают. Как приятно, когда автор приглашает зрителей стать его сообщниками и дает им преимущества ясности и превосходства по отношению к некоторым из своих персонажей. Интерес, который вызывал театр, а затем и кино на протяжении последних двадцати пяти веков, вероятно, отчасти объясняется этим удовольствием.
Не исключено, что повышенный интерес зрителей к драматической иронии имеет и другую причину. В некоторых из приведенных выше примеров очевидно, что неведение жертвы – сознательное. Но как насчет бессознательного уровня? Если Нора («Кукольный дом») не осознает, что муж ее инфантилизирует, то, возможно, потому, что в глубине души ее это устраивает и она еще не готова увидеть правду. Если Норма Десмонд (Глория Свонсон в «Сансет-бульваре») не знает о том, что она больше не звезда, то, скорее всего, потому, что ей слишком больно смотреть истине в глаза.
То же самое можно сказать и об Эдипе («Царь Эдип»), который явно подавляет слишком невыносимые истины.
Постановка пьесы Софокла, осуществленная в 1992 году театром «Авангард», прекрасно обыгрывает эту идею. В момент обвинения Тиресия (Жан-Поль Катала) на Эдипа (Пьер Мартина-Биго) снисходит озарение, мы отчетливо видим, как будто он все понял. Но его осознание недолговечно. За четверть секунды его лицо меняется, – он гонит от себя понимание, – и его гнев возвращается и обрушивается на прорицателя. В версии Пазолини («Эдип Рекс») эта решающая сцена, на мой взгляд, сильно испорчена. Судите сами: в тот самый момент, когда Тиресий (Джулиан Бек) говорит Эдипу (Франко Читти) правду, Пазолини внезапно покидает поле противостояния между прорицателем и царем, чтобы показать нам крепостные стены Фив и Иокасту (Сильвана Мангано) в ее дворце! Разумеется, когда мы возвращаемся к Эдипу, он уже находится на стадии отрицания и гнева. По версии Пазолини, эффект от этого объявления сильнее для Иокасты, чем для Эдипа, и осознание Иокасты приходит именно в тот момент, тогда как в пьесе Софокла оно приходит в конце, незадолго до того, как она вешается, что все же кажется более логичным.
Разумеется, в повседневной жизни происходит то же самое. Более того, часто грань между тем, что мы осознаем, и тем, что мы знаем или чувствуем бессознательно, не столь четкая. В некоторых из приведенных выше примеров слово «неведение» слишком сильное. Иногда жертва драматической иронии не не знает, а просто предпочитает не замечать или отказывается верить. Иногда они даже подозревают то, что мы, зрители, знаем наверняка. Возможно, именно поэтому обманутые супруги (в жизни, как и в бульварных романах) всегда все узнают последними.
Короче говоря, использование драматической иронии в некоторых случаях сводится к демонстрации энергии, изнурительно затрачиваемой бессознательным каждого человека, чтобы не позволить сознательному (разуму) признать слишком жестокие истины. Добавление драматической иронии в произведение придает бóльшую точность и глубину психологии персонажей. И здесь мы можем представить себе, как зрителям приятно видеть в других то, что они сами ежедневно переживают, не осознавая того.
Помимо «Сансет-бульвара», «Кукольного дома» и «Царя Эдипа», три произведения прекрасно иллюстрируют эту противоположность между осознанным и подавленным знанием: фильм «Смерть коммивояжера», первое рабочее название которого было «У него в голове»; «Тень сомнения»; «Торжество». В пьесе Артура Миллера Вилли Ломан отвергает правду, потому что она слишком болезненна, но нам часто кажется, что он очень близок к прозрению. Бывают даже моменты, когда создается впечатление, что он знает, что понял. Отчасти именно это делает пьесу Миллера таким богатым, глубоким и увлекательным произведением. В фильме Хичкока мы знаем, что Чарли (Джозеф Коттен) – убийца, которого разыскивает полиция; его семья этого не знает, но племянница (Тереза Райт) что-то подозревает. Постепенно ее интуиция перерастает в уверенность.
Весь второй акт описывает этот процесс прояснения. Наконец, в «Торжестве» мы верим, что Кристиан (Ульрих Томсен) говорит правду, когда обвиняет отца в сексуальном насилии. Стоит отметить, что у нас нет никаких формальных доказательств этого, но сила драмы и бессознательное стремление зрителя отождествлять себя с персонажами, переживающими конфликт, заставляют нас поддержать его. Но подавляющее большинство гостей семейной вечеринки не верят в это. Одни не знают, другие скрывают, третьи (в основном отец и мать) лгут. Все они, так или иначе, предпочитают не смотреть правде в глаза. Она доставляет им слишком много неудобств.