он заставил их поверить в него безоговорочно».

Маркус объелся до беспамятства. Мальчик-раб, молча ожидавший у подножия ложа, мыл и вытирал ему руки.

«Тогда Комазон перешел все границы и был отправлен на мельницы. Там он сообщил алеманнам, что их бог обещал им свободу и власть над всей Сицилией, если они возьмут в свои ряды всех рабов острова и провозгласят его своим царём. Ночью они восстали, схватили Эрикса и перебили как ополчение, так и горожан. Бикона и Селицию они замучили до смерти в самом храме Венеры. Святотатство до сих пор не наказано. Восстание распространилось подобно лесному пожару: на юг до Лилибея, на северо-восток до Парфеникума. Комазон теперь называет себя царём Сотером, Спасителем ».

По жесту Цецилия остатки главной трапезы были убраны, и появились орехи и фрукты.

Баллиста поставил чашку и задумчиво произнес:

«Алеманны» означает «все люди» . Они всегда приветствовали чужаков.

«Рабы стекаются к ним, — сказал Цецилий. — Ходят слухи, что их под ружьём более четырёх тысяч».

«Ты здесь в безопасности?» — спросил Баллиста.

Маркус впервые осознал присутствие молчаливых людей, подающих ужин. Он вспомнил человека с разделочным ножом, а затем охотника за рабами, который хотел линчевать его и его отца.

«В такой безопасности, в какой только может быть человек». Цецилий улыбнулся своему виночерпию. Слуга кивнул в знак согласия. «Большинство рабов в поместье – доморощенные. Те, кого покупают, были младенцами, брошенными на кучах навоза и выращенными перекупщиками. Они не знали ничего, кроме рабства. Только глупец покупает пленных на войне. Да и другие источники происхождения сомнительны. Слишком часто они утверждают, что были несправедливо порабощены разбойниками».

Оглядевшись, Маркус не заметил никакой враждебности среди тех, кто послушно ждал за столиками. С облегчением он выпил ещё. Убаюканный вином, едой и тяжёлым ароматом духов, он посмотрел на отца.

Возлежа в безупречной тунике, с венком из роз на лбу, Марк Клодий Баллиста излучал достоинство римлянина всаднического звания. Жаль только, что его отец не отсутствовал так долго. Амбиция – палка о двух концах, как сказал один из наставников Палатинской школы. Если служить Риму, движимое любовью к чести, это было добродетелью. Но если ею преследовать себя ради самой цели, амбиция была пороком. Его отец занимал высокие государственные должности. Настолько высокие, что это навлекло большую опасность на всю семью.

Об этом никогда не следовало говорить. Мать Маркуса предупреждала: об этом лучше даже не вспоминать.

«Вы говорите, что мятежники достигли Лилибея и Парфеникума», — сказал Баллиста.

«Да, они разделили свои силы. Комазон ведёт одну орду к Панорму и северному побережью. Остальные движутся по южной прибрежной дороге к Селинунту. Если боги позволят, они пройдут мимо нас вглубь страны».

«Известно ли, куда они потом направятся?» — Баллиста села.

«Они объявили, что воссоединятся на востоке острова, в Тавромении или Сиракузах».

Марка охватило сонное благодушие. Его мать была в Тавромении, а брат – в его доме.

Цецилий рассмеялся: «Не волнуйтесь. Так далеко они не доберутся. Как только новость дойдет до императора, он пришлет войска. Остия всего в двух днях пути».

Маркус не заметил, чтобы его отец выглядел хоть сколько-нибудь успокоенным.

«В любом случае, — продолжал Цецилий, — завтра ты выедешь отсюда, вооружённый и экипированный, на двух моих лучших охотниках. На хороших конях, проехав через внутренние районы страны, ты доберёшься до своей семьи в Тавромении задолго до толп рабов, путешествующих пешком по прибрежным дорогам».

OceanofPDF.com

ГЛАВА ПЯТАЯ

БАЛЛИСТА ЛЕЖАЛА, БЕССОННАЯ, В ТЕМНОТЕ.

Не волнуйтесь. До Остии всего два дня пути .

Цецилий был глупцом. Сегодня вечером было три дня до ноябрьских ид, как раз того дня, когда заканчивался сезон навигации. Возможно, Цецилий был не глупцом. Возможно, его уверенность была лишь игрой, призванной утихомирить волнения среди собственных слуг, отчаянной попыткой сохранить мир в его собственном отдалённом поместье.

Нет, Цецилий был глупцом. Даже если бы моря не были закрыты, в Риме почти не было войск. Оставив лишь скудный штаб, преторианцы, конная гвардия и Второй парфянский легион двинулись на север. Они разместились в Милане у императора Галлиена, наблюдая за тем, соблюдается ли перемирие с Постумом, претендентом на престол, перебравшимся через Альпы в Галлию. В столице остались только городские когорты и стража. Они были достаточно полезны, когда римская толпа бунтовала, но не были передовыми войсками, готовыми встать в боевую линию.

Даже первые практически никогда не использовались за рубежом.

Конечно, некоторые корабли всё же выдержат зимние штормы. Новости дойдут до Милана. Но это займёт время. Даже когда Галлиен узнает о восстании, император отреагирует не сразу. Войска на зимних квартирах не будут готовы отправиться в путь по первому зову. После сбора им предстоит долгий путь на юг до Остии. Флот в Равенне находится ближе. И всё же, это означало бы преодоление не только Средиземного моря, но и Адриатики.

Со двора дул прохладный ветерок. Баллиста всегда спал с открытым окном. Он перестал рассчитывать расстояния и время. Восстание в конечном итоге было обречено. Все восстания рабов были обречены. Две великие войны рабов на Сицилии; сам Спартак в Италии — все это было подавлено. И всё же…

прежде чем тысячи свободных мужчин и женщин будут убиты. Придут имперские войска и подавят восстание с образцовой жестокостью – прольётся кровь, на дорогах будут распяты суровые кресты. Но это произойдёт ещё не скоро. Пока что Сицилия была изолирована. Жителям придётся в одиночку противостоять хаосу.

Мятежники направлялись к Тавромению. Баллиста вспомнил виллу, уютно расположившуюся у подножия театра, с садами, выходящими на далёкую Этну и мерцающее море. Он вспомнил жену, прогуливающуюся среди поздних роз, младшего сына, бегущего по длинным коридорам, наполненным ароматом полированного кедра, и старых слуг, ведущих размеренную жизнь. Невозможно было представить, чтобы последние предали семью. Опасность исходила не от них. Он был уверен, что Цецилий прав: на хорошем коне он доберётся до Тавромения с Исангримом задолго до мятежников. Но во время похода он узнал, что слухи обгоняют самого быстрого гонца. Не все рабовладельческие хозяйства были столь же благосклонны, как его собственное.

Если бы в городе вспыхнуло восстание, его телохранители сражались бы насмерть, защищая семью. Однако их было всего трое: Максимус, Тархон и Рикиар. Четверо, если считать Грима, но старый Хитобард был почти искалечен. Кстати, Рикиар тоже был хромым, а у Тархона не хватало двух пальцев на его настоящей руке с мечом. Баллиста отогнала от себя образы безнадежного последнего боя.

Джулия была разумной и практичной женщиной. У неё были деньги. Мессанский пролив был коварен, но узок, а до Италии было всего пара миль.

Даже в разгар зимы, за разумную цену, всегда можно было найти лодку с командой. При первых же признаках опасности она наверняка повезёт Дернхельма на материк.

Но она была горда. Дочь древнего рода сенаторов не стала бежать от наглой толпы раболепствующих выскочек. Вилла принадлежала её семье из поколения в поколение. Она не собиралась добровольно покидать свой родовой дом.

Гордая и рассудительная – эти два её качества он ценил с самого начала. При помолвке о любви и речи не шло. Как и все браки элиты в Риме, это был договор. Её семья принадлежала к сенаторскому роду, находящемуся в упадке. Он был восходящим всадником, пользовавшимся благосклонностью тогдашнего императора Галла. Её отцу было достаточно проигнорировать его варварское происхождение. Поначалу любви не было, но она пришла. От римской матроны ожидалось скромности и целомудрия. Юлия не была ни тем, ни другим. После свадьбы

Ночью римский муж никогда больше не должен видеть свою жену голой. Юлия любила оставлять свет гореть во время их любовных утех. Казалось, она наслаждалась его мягким блеском на своей оливковой коже, игрой теней на их сплетённых телах. И за пределами спальни она пренебрегала условностями. Она не просто управляла его домом – как любая жена; её советы вели его по лабиринтам имперской политики. Другие, как мужчины, так и женщины, поднимали глаза, видя, как он полагается на неё в государственных делах. Баллисте было всё равно.

Десять лет это был самый счастливый из браков, несмотря на его длительные отлучки в походы. Затем – может, пять лет назад? – когда они были вместе на Востоке, что-то изменилось. Между ними выросла дистанция. Иногда он думал, что это была его вина. Из-за необходимости он совершил шаг, который подверг его семью величайшей опасности, шаг, о котором теперь даже не вспоминают. Войска провозгласили его императором. Через несколько дней, как только появилась возможность, он отказался от императорского титула. Галлиен простил его, пощадив жену и детей. Возможно, Юлия так и не простила мужа за то, что тот подверг их детей опасностям этого ужасного положения. И всё же дистанция между ними возникла ещё до тех ужасных дней. Теперь, лежа в одиночестве во тьме ночи, он задавался вопросом, не вообразил ли себе эти годы счастья.

Конечно, он был доволен. Неужели он просто предположил, что Джулия чувствует то же самое?

Шум снаружи. Голоса, тихие и настойчивые. Не на балконе –

подальше, вероятно, во дворе. Была глубокая ночь.

Цецилий поставил стражу у ворот, но на вилле никого не должно было быть.

Баллиста сбросил одеяло и вскочил на ноги. Он покачнулся, голова закружилась. Последствия удара по голове ещё не полностью прошли.

Головокружение прошло. Он тихо оделся, натянул через голову перевязь портупеи, которую Цецилий дал ему в дорогу, и пристегнул её к своему поясу.

Он выглянул в окно, прислушался. Балкон был пуст.

Лунный свет, проникавший сквозь колонны, наполнял его тенями. Двор был скрыт от глаз. Не было слышно ни звука.

Даже если бы голоса ему не померещились, они могли бы ничего не значить. Двое слуг на каком-то тайном, но невинном свидании:

Ночные посиделки, игра в кости, визит к девушке. И всё же, времена были неспокойными.

Исангрим спал по соседству. Ничего нельзя было оставлять на волю случая.

Осторожно приоткрыв дверь, он выскользнул на балкон. Заняв позицию в темноте за ближайшей колонной, он выглянул наружу. Половина двора была залита ярким лунным светом, другая же находилась в глубокой тени. Ничто не двигалось.

Баллиста ждал. Армия научила его терпению за долгие ночные бдения. Вилла, казалось бы, мирно спала. Судя по лунному небу, до рассвета оставалось не меньше трёх часов.

Ещё один звук, слишком слабый, чтобы распознать. Казалось, он доносился из противоположного крыла, из-за кухонной плиты. И вот он снова. Быстрые шаги из здания. Несколько человек пытались – но безуспешно – передвигаться незаметно.

Что-то было не так... совсем не так. Баллиста подошла к двери Исангрима.

Дверь не была заперта. Мальчик лежал на боку, вытянув одну руку. На какой-то отвратительный миг Баллисте показалось, что он уже мёртв.

Мальчик снова вздрогнул, когда Баллиста приложил палец к его уху.

Баллисте снова пришлось зажать ему рот рукой. В какой-то момент ему пришлось научить его полевой технике. Никогда не издавай ни звука, когда тебя кто-то будит. Это привлекает внимание и увеличивает риск.

«Одевайся», — прошептал Баллиста.

Исангрим сделал, как ему было велено, не задавая вопросов. Он тоже пристегнул подаренный ему меч. Мальчик учился. Война была суровой школой. Восстание рабов было ещё хуже. Нигде не было безопасно; никому нельзя было доверять.

«Нам нужно выяснить, что происходит», — сказал Баллиста. «Возможно, ничего особенного, но нам нужно убедиться».

Они оба выползли на балкон. Держась в тени, они нырнули за перила. Теперь не было слышно ни единого движения. Далеко в горах завыла собака. После этого тишина показалась ещё глубже. Если ничего не произойдёт, Исангрим сочтёт отца трусом. Лучше уж так, чем если им перережут горло в постели.

Внезапно покой был нарушен. Раздался грохот выбитой двери, крики и вопли, грохот ломающихся предметов. В главном доме вспыхнул свет.

«Надо поднять тревогу», — сказал Исангрим.

«Нет смысла», — сказал Баллиста. «На вилле шесть свободных людей, а рабов, наверное, раз в десять больше».

Двое мужчин ворвались в дверь главного дома. Как по команде, словно в театре, из противоположного крыла появилось около дюжины рабов. Они несли мясницкие ножи и другую кухонную утварь. Из дома вышло ещё больше рабов. Они окружили беглецов.

Публий Цецилий Тициан, владелец виллы Цецилиана и прилегающих земель, стоял в страхе. Рядом с ним стоял только его виночерпий.

«Чем я тебе навредил?» — Голос его был жалобным и растерянным, в нем было больше возмущения, чем страха.

Они не ответили.

«Разве я не воспитывал вас хорошо, не кормил, не заботился о вас? Разве я когда-нибудь наказывал кого-нибудь из вас несправедливо?»

Толпа загудела. Пожилой раб вышел вперёд, снял тунику и повернулся спиной. Даже в ночи шрамы сияли белизной.

«Это была твоя вина!» — крикнул виночерпий. «Ты украл еду».

«Ты вор».

«Потому что я был голоден».

К старику присоединился ещё один раб. Это был резчик Цецилия, державший в руках инструменты своего ремесла.

«Всё прекрасно, для такого хозяйского любимца, как ты. Ночь за ночью он запихивает в рот лакомства, а я смотрю на это с пустым животом. Разделай это» . Фазана бережно. Мне никогда не попадаются объедки, даже обгрызенное крыло. Собак кормят раньше меня.

Другие высказывали похожие жалобы. Они обращались к виночерпию, а не к Цецилию. Они использовали настоящее время. Возможно, дело не зашло слишком далеко. Возможно, уважение, вызванное годами службы, остановит их. Возможно, виночерпию ещё удастся разрядить обстановку.