Если человеку было трудно защититься от смертельной колючей стали, летящей ему в грудь, и в то же время от острых тяжестей, которые пытались раздробить его череп, как яичную скорлупу, или изуродовать его плечи, то невозможно было видеть осколки, шипящие на уровне бедра, разрывающие плоть и мышцы или глубоко вонзающиеся в

пах или ягодицы. Алеманны были воинами, а не солдатами. Они отчаянно пытались защитить себя и своих ближайших соратников, действуя небольшими группами, а не единым отрядом. Они сбивались в кучки, оставляли бреши, становясь всё более привлекательными для атак.

Шум поднялся до небес. Даже во мраке ручьи и растекающиеся лужи крови, казалось, светились.

«Потрясающе, — сказал Максимус. — Твоя уловка действительно сработала».

«Ещё нет», — ответил Баллиста. «Не раньше, чем алеманны разгромят нас».

Как и подобает хорошему римскому полководцу, Баллиста разместил свою группу в тылу боевой линии. Прикрывая лучников у баррикады, стояли две линии копейщиков, а за ними – четыре меча. Конечно, это были всего лишь ополченцы, но это была крепкая позиция, которая прикрывала место, откуда Баллиста наблюдал за происходящим вместе с остальными: своим сыном и Тархоном, Максимусом и Гримом Вересковым Бардом, поднимавшим знамя Белого Коня, и парой трубачей, которые теперь были практически лишними в общей суматохе. Их кони стояли дальше, под охраной остальных пятидесяти избранных всадников. Если ночь пройдет удачно, они сыграют свою роль позже. Если нет, они поведут бегство обратно на Ортигию.

«Конечно, в любом случае это была в основном моя идея», — сказал Максимус.

«Полная чушь», — сказал Тархон и задумчиво добавил: «Ты тщеславный гибернийский болван».

«Как будто ты можешь нащупать свою задницу обеими руками», — без злобы ответил Максимус.

«Вы оба, заткнитесь, черт возьми», — сказал Баллиста.

Тот, кто возглавлял алеманнов, обладал здравым смыслом. Баллиста слышал, как он кричал своим людям, чтобы они укрылись в домах. Воины, сгибаясь, словно под проливным дождём, бросились к дверям. Одни держали щиты над головами, другие пытались выломать двери плечами, сапогами, рукоятями мечей.

Баллиста посмотрел на крышу над ближайшим дверным проёмом. Двое мужчин с трудом перекидывали через парапет большой строительный блок. Он наблюдал, как они с ужасающей неизбежностью сбросили его. Огромный груз рухнул в пропасть. Он разрушил хлипкую крышу из щитов и сбил двух воинов на землю. Баллисте показалось, что он услышал хруст их костей в общей какофонии. Их товарищи перешагнули через них и возобновили атаку на неподатливые деревянные доски. Они могли отбиваться до тех пор, пока…

Конец времён. Алеманны не знали, что за деревянными конструкциями дверные проёмы были заложены кирпичом.

То же самое было почти до самых ворот Малой гавани. Ловушка была тщательно расставлена в последние несколько ночей. Оставлены были открытыми всего две дороги – одна здесь, к агоре, и одна на полпути к главным воротам. Боковые улочки были забаррикадированы. Все жители вдоль обеих дорог были эвакуированы на Ортигию. Первые несколько домов в городе оставили пустыми, чтобы привлечь мародёров и не вызывать подозрений. Проёмы на первых этажах остальных домов были запечатаны. Их крыши были заполнены защитниками, не только ополченцами, но и тысячами добровольцев – старых и молодых, мужчин, женщин, даже детей. Кирпич, брошенный ребёнком, может убить так же эффективно, как и брошенный обученным солдатом.

Ближайшая группа алеманнов прекратила безнадежные попытки стучать в дверь. Они отступили на середину улицы. Высокий воин с косами до плеч созывал остальных. Они шли, перепрыгивая через своих павших. Все пытались, но не всем удавалось уклониться от непрекращающегося града снарядов. Длинноволосый предводитель – чудом оставшийся невредимым –

сталкивал их вместе, заставляя их перекрывать друг друга щитами, словно черепицей.

Как только стена щитов была сформирована, он исчез под ее укрытием.

Насколько мог видеть Баллиста, остальные алеманны следовали его примеру.

Щитбург был крепок и удачно расположен. Стрелы либо отскакивали от металлических наконечников, либо не пробивали липовые доски. Чтобы добраться до импровизированного укрепления, приходилось бросать камни с крыш, а не сбрасывать их.

Самые тяжёлые не смогли дотянуться. Те, что полегче, отскочили.

Тем не менее, изредка снаряды пролетали, а шум и уровень неминуемой опасности внутри этого клаустрофобного убежища вскоре бы измотали даже самых крепких. Алеманны не могли долго там ютиться. Очевидным выходом было отступить, не сгибая строя, через агору к Малым воротам гавани. Но путь был долгим, и всё это было открыто для врагов. Ответный удар они дать не могли. Ничто не подрывало боевой дух сильнее чувства беспомощности. Баллиста сомневался, что они справятся. Даже элитные регулярные войска сломались бы под таким длительным напряжением.

Это искушало богов отпраздновать победу ещё до того, как поле боя было выиграно. И всё же Баллиста почувствовал, как его охватывает некое ликование. Это было радикальное

Замысел, конечно, был, но, несомненно, шёл хорошо. Ганимед во вражеском лагере и шестеро гладиаторов у городских ворот действовали успешно. Конечно, им обещали землю. Ганимед будет богат, как иные римские сенаторы.

Несомненно, городской совет Сиракуз будет возражать и увиливать, как только они снова окажутся в безопасности, но Вописк гарантировал оплату. Баллиста надеялся, что гладиаторы скрылись. Ганимеду, находящемуся где-то в самом сердце мятежных сил, предстояла самая сложная задача. Богатство Креза было бесполезно для мертвеца.

Пока человек мог перевести дух и зевнуть, всё зарождающееся самодовольство улетучилось из Баллисты. Ближайшая стена щитов развалилась. Её обитатели бросились на баррикаду. Последний бросок кубика.

Их лидер, должно быть, взвесил все варианты и решил, что они прорвутся в атаку. Если им удастся прорваться, они ещё смогут одержать невероятную победу.

Лучники обороняющихся теснили и мешали копейщикам и мечникам, спешащим избежать натиска. Некоторые из копейщиков шагнули вперёд, направив оружие на баррикаду. Но другие отступили. Алеманны не столкнулись с непрерывным рядом наконечников копий. Некоторые из них уже были на вершине низкой стены из скреплённых блоков. Их длинные мечи рубили головы и шеи копейщиков.

В тылу защитников мечники оглядывались через плечо; первый из них попытался ускользнуть.

Максимус оказался быстрее Баллисты. Хиберниец перехватил мечника и убил его эффектным ударом, призванным произвести впечатление.

«Следующий получит то же самое».

Задний ряд замер в нерешительности, разрываясь между страхом перед врагом и этим безносым призраком.

Баллиста выхватил меч и двинулся к ним.

«Стой и сражайся!» — крикнул Баллиста. «Последнее усилие! Отбрось их, и мы победим!»

Ему требовалось больше, чем просто слова. Максимус и Тархон были рядом с ним, Грим и его сын позади, он проталкивался вперёд.

Предводитель алеманнов первым перелез через стену. От взмаха его клинка копейщики отпрянули. Алеман спрыгнул на освободившееся место.

Всеотец, это снова он.

буква «F» , длинные светлые косы.

«Вот ты где, Дернхельм, сын Исангрима».

«Человек должен быть где-то».

Они оба присели, опираясь на носки ног, и совершенно не обращали внимания на бушующую вокруг бурю.

«Куда бы ни пошел человек...» — сказал Баллиста.

Аламанн завершил поговорку: «...старые враги найдут его».

Их клинки двигались, словно по собственной воле, словно змеи, ожидающие удара.

«Завтра один из нас выпьет с Всеотцом». Взгляд Аламанна не отрывался от кончика меча Баллисты.

«Сдайся».

«И бросить на растерзание зверям или прибить к кресту?»

«Клянусь, ты сохранишь свою жизнь».

«А мои люди?»

Баллиста молчал. Он мог спасти жизнь одного человека.

«Ты и я, — сказал Аламанн. — Снег переносится с одного дерева на другое».

«С одного дерева на другое», — сказал Баллиста.

Аламанн нанёс удар в лицо. Баллиста отразил удар выступом щита и нанёс низкий, исподлобья, тычок в бёдра. Аламанн отбил меч Баллисты. Оба отступили назад, восстанавливая стойку, отдавая должное мастерству друг друга.

Движение краем глаза Баллисты. Падает его штандарт. Бедный старый Грим. Хитобард упал. Его сын рванулся вперёд, схватив древко правой рукой. Мальчик выронил меч.

Где в Аиде Максимус и Тархон?

Маркус отступил, отражая щитом шквал ударов.

Отвлечение едва не стоило Баллисте жизни. Когда он уклонился, лезвие клинка аламана зацепило кольчугу, защищавшую его грудь. Инерция нападавшей столкнула их. Лицом к лицу. Белая буква «F» на загорелом лбу. Борода аламана царапает гладко выбритую щеку Баллисты.

Они боролись, сцепившись клинками друг друга. Ни один не мог вытащить оружие. Глаза алеманна широко раскрылись. Его рот открылся в безмолвном

кричать.

Максимус увернулся. С грацией танцора хибернец парировал удар противника, с которым сражался.

Аламанн отшатнулся назад. Его левая нога была рассечена, почти оторвана.

Он упал на колено здоровой ноги. Отбросив оружие и щит, он схватился за зияющую рану. Кровь струилась по его пальцам. Его тёмно-синие глаза пристально смотрели на Баллисту.

«Я считал тебя больше мужчиной», — сказал алеманн.

«У меня все еще есть обе ноги».

«Верно». Сквозь гримасу боли промелькнула лёгкая улыбка. «В другой раз».

«Если Всеотец решит», — сказал Баллиста.

«Я закончил». Аламанн поднял подбородок, обнажив мягкую шею под бородой. «Допивай».

*

Последняя капля, как говорили христиане, сломавшая спину верблюду. Они говорили о верблюдах нечто другое – нечто необъяснимое о верблюде, проходящем сквозь игольное ушко. Только их одинокий и странный бог мог это объяснить.

Смерть вождя стала последней каплей для алеманнов. Вся надежда испарилась, они бежали. Большинство из них бежало. Несколько групп отступали шагом, решительные и дерзкие, сбившись в кучу с поднятыми щитами – словно Сократ после поражения при Делии. Такая отвага не спасла бы их, а лишь продлила бы страдания. Если бы у горожан на крышах закончились метательные снаряды, они стали бы метать черепицу, вырывать карнизные камни. Сиракузяне не так-то просто насытиться кровью.

Христиане и давно умерший философ – Баллиста – задавались вопросом, не слег ли он с лихорадкой. Скорее всего, он был ошеломлён шумом и чудом собственного выживания.

«Было бы вежливо выразить благодарность».

Баллиста непонимающе смотрела на хибернианца.

«За убийство большого аламана». Тон был насмешливым.

«На самом деле», сказал Маркус, «его убил мой отец».

Они были живы! Его сын и друг были живы! Его разум был слишком оцепеневшим, чтобы думать. И вот Тархон. Он притянул их к себе, обнял.

их. Но бедный старый Грим. Баллиста огляделась. Хитобард стоял там, смущённый.

«Моя хромая нога, — сказал Грим. — Она подкосилась, и штандарт упал».

Они втащили его в свой круг. Они хлопали и шлёпали друг друга, словно щенки, ругались и смеялись до тех пор, пока по их щекам не потекли слёзы. Знамя Белой Лошади развевалось наискось над их головами и плечами.

Они были живы! Но сейчас не время праздновать. Ночь ещё не закончилась. Оллий держал большую часть гладиаторов за баррикадой по другую сторону агоры. Он был опытным офицером и знал, когда пустить их и отборных ополченцев в ход, чтобы разгромить оставшихся в живых. Он будет преследовать алеманнов по тёмным улицам к Малым воротам гавани, наступать им на пятки, пока их не выгонят из города, не дав им времени собраться. Не то чтобы алеманны осмелились перегруппироваться. Это будет настоящая бойня.

Баллисте оставалось сделать ещё одно, последнее дело. Последнее, чтобы положить конец восстанию.

«Пора идти», — сказал он.

Они вернулись к лошадям. Баллиста согласился на подсадку. Он был измотан.

Во главе кавалькады он ехал по тихим улицам, не затронутым боем, к воротам у Большой гавани. Они выехали в заброшенный район Неаполя, мимо амфитеатра, Большого алтаря, театра. Оставив позади предместья, они двинулись на северо-запад через равнину. Небо светлело. Отряды рабов бежали из города, одни направляясь вглубь страны, к горам, другие – на юг, к Элоринской дороге.

Они не представляли никакой угрозы. В них не было никакого желания сражаться, если оно вообще когда-либо было.

Несмотря на зверства, Баллиста испытывал сочувствие к этим скрытным, суетливым людям. Они не виноваты в том, что стали рабами. Их прошлое было жестоким, а теперь их будущее было безрадостным. Некоторые могли сбежать за границу; некоторые могли вернуться незамеченными, слиться с населением острова или промышлять разбойничеством в горах. Большинство будет выслежено. Тем, кого казнят без суда и следствия, повезёт. Остальным уготованы крест, арена или медленная смерть в шахтах.

Справа, с вершин Эпипол, виднелась звенящая в полумраке колонна всадников. Пятьдесят всадников, следовавших за Баллистой,

Фамилии носили разномастные, замысловатые доспехи. Инкрустированные шлемы, чеканные нагрудники, серебряные эмблемы, прибитые к щитам – либо старинные реликвии, либо сделанные на заказ. Их носители, молодые сиракузяне из знатных семей, были богаты и не знали ничего лучшего. Безопаснее было носить доспехи без украшений, расписной щит. Наконечник копья мог застрять в такой изысканной металлической конструкции.

Они проехали мимо крепости Эвриала, затем обогнули её и приблизились к ней по пологому склону дороги. Западные ворота были открыты.

На стенах не было часовых. Небо впереди было розовым, а облака – золотистыми. Пальцы рассвета тянулись к солнцу.

Скот исчез из ворот. Ограды загонов были растоптаны. Большинство повозок всё ещё стояли на месте. Мужчины грабили свои грузы. Те, кто ещё не напился до бесчувствия, бросились бежать при виде всадников.

Палатки поменьше были почти полностью снесены, но большой павильон всё ещё стоял. Мужчины вытаскивали ценные вещи. Некоторые были настолько сосредоточены, что не подумали бежать при приближении всадников. Грабители, подъехавшие с запада, возможно, приняли их за отряд хорошо вооруженных повстанцев.