Но король-раб был всё ещё жив. Они потерпели неудачу. И то, что видел Баллиста, подсказало ему, что для спасения Сиракуз потребуется нечто отчаянное.

*

Луна была ещё маленькой, всего несколько дней от роду. Внутри Малой гавани вода была спокойной, но, как только они обогнули волнорез, она стала более бурной. Брызги летели внутрь. Часть из них достигла человека, лежавшего на палубе под рыболовными сетями.

Боги мои, как же здесь, в трюме, воняло. Потребуются дни, чтобы избавиться от запаха рыбьих потрохов. Возможно, он никогда не выветрится из его одежды.

Ганимед размышлял о целесообразности своего поступка. Он был полон опасности и не принимал решения. Он мог отказаться. В конце концов, он мог остаться, защитить город и заслужить обещанную свободу. Но он родился в рабстве. Жизнь, проведенная в подчинении приказам, оставила свой след. Жизнь, проведенная в подчинении приказам или страдании от укусов кнута. Полжизни, проведенной в подчинении приказам Лукулла. В целом, он был неплохим хозяином. Ганимед уже был приговорен к арене до того, как Лукулл его выкупил. Он не мог винить Лукулла за это. И Лукулл хорошо обращался со своими гладиаторами…

Позаботился о том, чтобы их хорошо кормили и одевали, лучшие врачи перевязывали им раны, отправил женщин в их кельи. Они были дешёвыми, тощими шлюхами, привыкшими к жестокости, но Ганимеду они нравились. Конечно, такая доброта Лукулла не имела ничего общего с филантропией. В его поведении не было ни человечности, ни сочувствия. Тщеславию сенатора льстило наличие отряда хорошо вышколенных гладиаторов в отличной форме. Они сражались, истекали кровью и умирали, чтобы толпа скандировала имя Лукулла, восхваляла его щедрость и отдавала ему свои голоса. В то время как богатые соперники Лукулла в Сиракузах всё это время сгорали от бессильной зависти. Гордыня была гордостью, которая получала удовольствие от унижения других.

Несмотря на такую проницательность, Ганимед признавал, что он вынужден подчиняться приказам. Обожжённый огнём, закованный в цепи, избили розгами и убили сталью. Это было не хуже. Когда был отдан этот новый приказ, Ганимед лишь молча кивнул.

«Теперь можешь выходить».

Один из рыбаков вытащил сети и помог ему подняться.

Непривычный к лодкам, Ганимед беспокойно перебрался на корму. Судно ужасно качалось при каждом его движении, казалось, вот-вот перевернётся и сбросит его в море. Легко было представить, как вода смыкается над его головой, как тусклый свет исчезает, когда он погружается в пучину. Он сел рядом с рулевым. Крепко держась за борт, он оглянулся на чёрную воду, на огни Сиракуз. Устроить это было несложно. Несколько монет шкиперу этой лодки, и ещё больше младшему офицеру Дозора за то, что он отвернётся и проведёт неэффективный поиск. Он был не первым, и не последним, кто выскользнул из осаждённого города.

Рыбаки зажгли фонарь на шесте. Они закинули сети, чтобы поймать рыбу, привлечённую светом. Они ловили рыбу на большом расстоянии от остальной флотилии. Они отплывали всё дальше. Примерно через час, как и было условлено, они гасили фонарь и в ночной темноте бежали к берегу.

Самый опасный момент наступит, когда он вернётся на берег, когда впервые встретит мятежников, наткнётся на патруль или пикет. Они могут просто убить его на месте. Но, надеюсь, они примут его таким, какой он есть – рабом, сбежавшим к ним.

Это не имело никакого отношения к свободе, верности или любой другой подобной иллюзорной концепции. Ганимед делал это ради денег. Конечно, там, в амфитеатре, этот огромный, неповоротливый полуварвар Баллиста обещал ему деньги и свободу, если он будет храбро сражаться на стенах. Но этого было недостаточно – даже четверти от того, что ему предложили сейчас за то, чтобы он перешёл на сторону мятежников и предал город.

OceanofPDF.com

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

КРОКУС АЛАМАНН БЫЛ ИСПУГАН. Его словно пробрала дрожь, словно лихорадка пробрала его до костей.

Луна была растущей, почти полуполной. Ночь была слишком яркой.

На небе ни облачка. За домом пустошь перед стенами Сиракуз была залита ослепительно-белым светом. Он высвечивал каждый обломок кирпича, каждый фрагмент фундамента разрушенных зданий. Смертоносная земля, где не было укрытия.

В полумраке разрушенного дома остальные воины-алеманны затаились. Крокус чувствовал, что они разделяют его страх. Они поведут за собой. Очень немногие возвращались после штурма.

Крокус не доверял дезертирам. Он не доверял финикийцу с его слишком яркими одеждами, слишком вкрадчивыми манерами и крючковатым носом. И он, конечно же, не доверял Ганимеду-гладиатору. Оба они не были людьми чести. Они были ничтожествами . И все же Сотер принял их за чистую монету, принял на свои советы как рабов, стремящихся, по разным причинам, предать город. Из уверенных слов финикийца ничего не вышло. Сообщения на обрывках папируса, привязанных к стрелам, выпущенным с укреплений, не привели ни к чему, кроме отсрочек и оправданий: стража у ворот сменилась; за его господином пристально следили; ждать до праздника Ларенталий в конце месяца; просто набраться терпения. Это побудило Сотера ухватиться за предложение Ганимеда, как утопающий хватается за обломок плавника.

Худшего момента для безрассудного вторжения в город и придумать было нельзя. Защитники были активны. Должно быть, они усилили охрану. В последнее время не было ни одного сообщения или дезертира. Последние несколько ночей – с той ночи, когда появился Ганимед – по пустоши разносились звуки: шум людей и повозок, а также…

Грохот строительных работ. Ночью, ещё более тёмной, Крокус подкрался к стенам и подслушал. Он доложил Сотеру, но царь рабов отмахнулся от его опасений и продолжал верить в план гладиатора. Теперь Ганимед оставался в безопасности в лагере Эвриала, пока более достойные воины брали на себя весь риск.

Сзади доносились громкие голоса, спорившие по-гречески, и тишина была нарушена.

Крокус послал одного из алеманнов, чтобы успокоить их. Рабы были глупцами, никем . У них не было дисциплины. Они были трусами, которые сбегут при первой же опасности. Если они и думали о чём-то, кроме удовлетворения своих низменных желаний – об изнасиловании, грабеже, проявлении бессмысленной жестокости – то это было лишь нечёткое воссоздание мира до восстания. Единственное отличие заключалось в том, что они стали хозяевами, а их бывшие хозяева были низведены до мучительного рабства. Все разговоры Сотера об Острове Солнца, где все свободны и равны, были им непонятны.

Римское рабство развращало всех: и хозяев, и рабов. В Германии всё было иначе. Конечно, рабы были. Но с ними не обращались как с животными, лишёнными всякой человечности. Молодые хозяева и рабы жили вместе среди одних и тех же стад и на одних и тех же земляных полах. Когда они достигали зрелости, каждому рабу давали участок и собственный дом. С них требовалось определённое количество зерна, скота или тканей, и он жил со своей семьёй, словно арендатор. Даже в чертогах величайших вождей домашних слуг было мало. Пороть раба, наказывать его тюремным заключением или каторжными работами было редкостью. Если кого-то убивали в припадке ярости, приходилось платить кровавую цену.

Обычно Крокус старался не думать о доме. У него были жена и дети, два сына и дочь. Он никогда больше их не увидит. Среди алеманнов, освобождённых от рабства, ходили разговоры о захвате кораблей. Это были всего лишь разговоры. Даже будь они франками или англами, мореплавателями, живущими на побережье, задача была бы практически невыполнимой. Но алеманны не были моряками. Они жили в Десяти кантонах между верховьями Рейна и Дуная, отделённые от Океана сотнями миль и враждебными племенами. Никто из них больше не ступал по лесистым холмам и долинам Декуматских Агр. Рано или поздно все они умрут на этом острове, если только не окажутся достаточно трусливыми, чтобы позволить себя захватить живыми. Тогда они могли бы умереть на арене в Риме.

Крокус знал, что его судьба связана с судьбой так называемого Спасителя . Это было нехорошо. Кто-то рассказал ему, как с помощью нефти и полой скорлупы грецкого ореха можно выдыхать огонь. Любой дешёвый фокусник на рынке обладал ловкостью рук, чтобы сбросить цепи. Теперь Крокус удивлялся, как он вообще мог принять сирийского чудотворца за Всеотца. Возможно, тяжёлые месяцы на мельнице лишили его рассудка; возможно, боги ослепили его. Крокус услышал достаточно, чтобы понять, что Сотер не был Спасителем . Амбиции сирийца были личными. Он показал это, когда распял тех, кто пришёл с южной дороги и усомнился в его лидерстве. Четверо из казнённых были алеманнами. Намерением Сотера было стать военачальником. Ничего постыдного в этом нет, но лидер должен быть честен со своими последователями. Сотер надеялся, что если он станет правителем Сицилии, то сможет договориться о своем выживании с Галлиеном, находящимся в тяжелом положении императором.

Надежда оказалась обманчивой. После опустошения острова Галлиен не мог вести переговоры. Императору пришлось отомстить. Крокус знал это ещё в Катане, поскольку король-раб изложил свой план Баллисте.

Судя по выражению его лица, Энгл тоже это понял. Теперь Баллиста был лидером, за которым можно было следовать. Мужественный человек, человек слова, но при этом достаточно хитрый, чтобы обманывать врагов. Если бы Судьба распорядилась иначе, Крокус с гордостью стоял бы рядом с Дернхельмом Химлингом, сыном Исангрима, того, кого римляне называли Баллистой.

Но Судьба распорядилась его жизнью иначе. Крокус был связан с Сотером. То, что сириец был недостоин, не имело значения. Крокус добровольно дал клятву. Никакого принуждения. Это было делом чести. В Десяти кантонах человек мог поставить свою свободу на кон, бросая кости. Проиграв, он позволял себя связать и продать.

'Там!'

На темной стене города зажегся свет – один раз, другой, третий.

«Передайте слово».

Крокус поднял щит и вышел в лунный свет к воротам, охранявшим Малую гавань. Алеманны последовали за ними. Их всё ещё оставалось около трёх тысяч, сгруппированных в боевые отряды по тысяче человек.

Они поведут за собой. Рабы закроют шествие. Их число сократилось после отступления от стен. Отряды их перебрались к Этне и в другие горы, чтобы стать разбойниками; отдельные лица

искали спасения в анонимном полёте. Это не имело значения. Они были никем .

Если Ганимед сказал правду, алеманны захватят Сиракузы. Если нет, восстание окончено. Пришло время искать достойной смерти.

Зубцы длинной стены были темны. Часовые защитников никогда не носили факелов. Неужели они не могли не заметить колонну людей, пересекающую открытую пустыню?

Не звучали трубы. Не было слышно криков тревоги.

Ворота открылись, когда Крокус приблизился. Под аркой царила кромешная тьма.

Стиснув зубы, Крокус погрузился в темноту.

Он скорее чувствовал, чем видел, очертания людей.

«А как насчет других охранников?»

«С ними разобрались», — ответил один из гладиаторов.

Казалось, их было всего около полудюжины. Он ожидал большего.

Первая группа алеманнов вошла, тихо ступая и оглядываясь по сторонам.

Крокус приказал им пройти вдоль внутренней стороны стены и открыть главные ворота. Остальные две тысячи пойдут с ним.

«Проводи нас на агору», — сказал Крокус.

«Мы выполнили своё дело, — ответил гладиатор. — Мы заслужили свою плату и свободу».

Спорить не было смысла. Они выполнили всё, что обещал Ганимед.

«Идите прямо по дороге, поверните на третью улицу справа. Она приведёт вас к агоре».

Крокус отправился в город. Было тихо, так же тихо, как в ту ночь в Эриксе.

Единственным звуком был топот алеманнийских сапог и приглушённый стук их оружия и щитов. Звуки эхом отдавались от глухих стен домов по обе стороны дороги. Казалось, все жители города уже погибли или бежали.

Одна улица уходила направо, потом другая. Крокус пересчитал их по пальцам. В бесконечном городе легко заблудиться. Все улицы выглядели одинаково.

Сзади доносился шум. Выбиваются двери. Кричат мужчины. Разбиваются вещи. Рабы были в городе. Верные своей природе, они оставили свой долг и занялись грабежом. Этот шум разбудит мёртвых и предупредит защитников.

Крокус перешёл на трусцой. Алеманны гнались за ним. Чего-то не хватало. Рабы грабили густонаселённый район Ахрадины, но женских криков он не слышал.

Занятый мыслями, Крокус чуть не пропустил поворот. Он свернул на улицу. Впереди, зажатый в сотне шагов глухими стенами, он увидел открытое пространство агоры. По-прежнему никакого сопротивления. Он побежал.

Половина рыночной площади была в глубокой тени, другая половина – ярко освещена. Она была окружена высокими гражданскими зданиями. Никого не было видно. Второй отряд должен был захватить здания. Их широкие каменные стены стали бы опорными пунктами. Крокус повёл своих людей по диагонали через агору, чтобы занять улицу, ведущую на Ортигию.

Дома здесь были высокие. Они отбрасывали чёрную тень на улицу.

Крокус остановился, перешёл на шаг. Алеманны позади него столкнулись друг с другом. Это был тупик. Улицу перегородила баррикада.

За баррикадой были люди. Крокус поднял взгляд. На крышах домов были люди.

И тут он осознал всю глубину предательства.

*

'Свободный!'

Тридцать лучников за баррикадой выпустили снаряд как один.

Звуки труб разнесли приказ по всему городу.

Улица была темной, лучники нервничали. По предупредительному крику алеманны спрятались за щитами. Пострадали немногие.

Настоящий урон пришёл сверху, спустя несколько ударов сердца. Бесчисленные кирпичи, камни, куски кладки обрушились вниз, стучали по щитам, врезались в тела, раскалывали черепа. Те, что не попали, разбивались о мостовую, разбрасывая острые, как бритва, осколки по дороге. Люди шатались, словно на безумном полуночном пиру. Боль и шок лишали их осознания опасности – пока, сражённые другими снарядами, они не падали на колени или не падали ниц, во весь рост распластавшись на земле.