Баллиста поднялся с пола. Две лестницы у ворот в Малую гавань. Алеманны перелезают через парапет. Беспорядочная свалка на стене. Ополчение ещё не успело отступить. Возможно, ещё есть время.

«Оллиус, прими командование».

Баллиста бросился вниз по ступеням. Ганимед ждал внизу.

«Приводите своих людей».

Баллиста собирался оставить сына у Оллиуса. Теперь уже слишком поздно.

До калитки оставалось всего около сотни шагов. Они бежали, гремя оружием и доспехами. К тому времени, как они добрались, кольчуга уже врезалась в плечи Баллисты. Пот ручьями струился по его лицу из-под шлема.

«Ганимед, поднимись и сними их со стены».

Гладиатор не шевелился. Баллиста видел сомнение в его глазах и в глазах людей, стоявших за ним. Откуда-то он знал, что они последуют за ним, но не рискнут подниматься в одиночку.

'Подписывайтесь на меня!'

Ступени были достаточно широкими для двух человек. Баллиста поднялся с Максимусом слева, сыном и Тархоном позади. Не было никакой возможности убедиться, что гладиаторы следуют за ним. Спускались четверо алеманнов. Если они откроют ворота, всё будет кончено.

Аламанн, надвигаясь на Баллисту, обрушил на него мощный рубящий удар мечом сверху вниз. Баллиста пошатнулся, приняв удар на выступ щита. Вернувшись в стойку, он резко ударил остриём меча по ногам воина. Лезвие рассекло левое бедро. Аламанн рухнул на землю, прижимая руки к ране. Баллиста перемахнул его на два шага.

Кто-то другой добьет раненого.

Теперь Баллиста оказалась рядом с тем, кто сражался с Максимусом. Уперевшись плечом в щит, он бросился в сторону. Аламанн хмыкнул от удивления, а затем закричал, когда его сбросило с лестницы.

Он упал, цепляясь руками за какую-то несуществующую опору.

Этот манёвр лишил Баллисту равновесия и сделал её уязвимой. Оставшиеся двое одновременно бросились вперёд. В спешке они мешали друг другу.

Извернувшись, Баллиста отразил один удар мечом. Другой прошёл на расстоянии вытянутой руки от его лица.

Максимус прыгнул вперёд. В бою движения хибернца были плавными и инстинктивными, словно у большой кошки или другого хищного зверя. Пара ловких ударов, и оба алеманна упали, задыхаясь.

'Ну давай же!'

Быстрый взгляд назад: гладиаторы топали по ступеням.

В бою наверху лестницы наступило затишье. Ополченцы сгрудились в нескольких шагах слева, алеманны – справа. Над племенами развевался красный штандарт с изображением золотого волка. Проход по стене был достаточно широк, чтобы в ряд могли пройти четыре человека. Баллиста понял, что сын идёт по левому плечу; за Марком стоял Тархон, а затем Максимус у внешнего бруствера. Прежде чем он успел приказать Марку отступать, алеманны уже настигли их.

Берегитесь стали .

Баллисте пришлось заставить себя даже не смотреть на сына. Воин, стоявший перед Баллистой, был осторожен, нанося удары и выискивая слабое место. Звуки стали о сталь, стали о дерево слева от него были для Баллисты пыткой.

Ему нужно было покончить с этим как можно скорее. Сильный воин быстро сломил бы оборону тринадцатилетнего мальчишки.

Баллиста намеренно отступил на шаг назад, словно что-то подвернулось под его ботинком. Его защита чуть ослабла. Этого оказалось достаточно, чтобы притянуть противника к себе. Когда аламанн нанес удар в туловище, Баллиста, развернувшись, врезал рукоятью Боевого Солнца ему в переносицу. Раздался ужасный звук ломающихся хрупких костей, словно у маленькой птицы. Когда воин отступил назад, Баллиста убил его ударом в горло.

Вытирая кровь из глаз, Баллиста повернулся, чтобы спасти сына. Было слишком поздно. Тархон стоял над нападавшим на Маркуса.

Потеряв пальцы на правой руке, Тархон тренировался, чтобы стать прекрасным фехтовальщиком-левшей.

Наступил момент затишья. Алеманны отступили.

Где Максимус? Баллиста лихорадочно огляделась. Вот он!

Хиберниец оказался в гуще врагов. Словно резвый призрак, жаждущий крови, один из тех, что в своей ненависти к живому разрывают его на части, Максимус прорубился к волчьему знамени. Взмах меча рассек плечо знаменосца. На какое-то жуткое мгновение пальцы отрубленной руки всё ещё сжимали древко знамени. Затем Максимус схватил его и швырнул на землю.

И это был конец. Их гордый символ превратился в тряпку, и алеманны обратились в бегство. Пока они сражались друг с другом, чтобы добраться до лестниц, Ганимед и гладиаторы бросились на их беззащитные спины.

По стенам прокатилась волна ликования. Ополченцы, почти обезумевшие от облегчения, обнимались и выкрикивали оскорбления в адрес повстанцев, убегавших через пустошь.

Баллиста нашла Маркуса. «Ты в порядке?»

Лицо его сына побелело, глаза широко раскрылись от осознания масштаба выжившего.

Не в силах вымолвить ни слова, Маркус кивнул.

«Хорошо». Баллиста отвернулась. «Тархон, иди и скажи Оллию, чтобы он организовал две группы, которые принесут смолу, факелы и всё, что легковоспламеняющееся, и сожгут тараны и навесы, пока рабы ещё в смятении. Мы выдержали первую бурю, но осада ещё не окончена».

OceanofPDF.com

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ТРИ ЧАСА ДО ПОЛУНОЧИ. Было совсем темно. Огромные гряды чёрных туч плыли сквозь редкие звёзды и тонкий серп молодой луны. С севера надвигался шторм, но пока в Большой гавани не было ни ветерка. Её воды были неподвижны и гладки, как мельничный пруд.

Шум весел маленькой лодки был приглушен, но их плеск и скрип казались настолько громкими, что их было видно либо в городе, либо на берегу.

На вершинах Эпипол загорались огни. Болото впереди смутно виднелось во мраке. Это была Лисимелея, где разбила лагерь обречённая афинская экспедиция. Её ядовитые испарения принесли с собой болезни.

В зловонной грязи афиняне бросили своих убитых и раненых. Дурное предзнаменование. Неужели их тайная миссия сегодня вечером обречена на такую же катастрофу?

Болото уже близко. Никаких признаков жизни. Ждут ли их мужчины?

Без лошадей они не смогли бы добраться до Эвриала и лагеря Сотера до рассвета. А это было бы слишком поздно.

Лодка вошла в крошечную бухту. Берега окаймляли камыши и чахлые деревья. В воздухе витал густой запах застоявшейся воды, гниющей растительности и грязи. Что-то шлёпнулось в воду вслед за ними. Лодочник свернул в ещё более узкую бухту. Здесь над ручьём нависали ивы. Те, кто не греб, отмахивались от них руками.

Через некоторое время лодка пристала к твёрдому берегу. Маркус вышел вместе с остальными. Его отец поблагодарил команду. Им обещали большую награду. Они могли получить её только если продержатся всю ночь и утром благополучно доставят пассажиров обратно на пристань Сиракуз.

Проводник повёл их через болото. Они шли гуськом: Баллиста, Маркус и Тархон, а Максимус замыкал шествие.

Маршрут был извилистым. Часто они обходили грязные лужи, сворачивали обратно. Хотя проводник производил впечатление человека, точно знающего, где находится, Баллиста время от времени останавливался и оглядывался назад, туда, откуда они пришли.

Наконец они добрались до ольховой рощицы на краю болота. Проводник тихонько свистнул. Из-за деревьев раздался ответ. Лошади были стреножены и с удовольствием щипали траву. Их погонщики были напряжены.

«Увидимся на рассвете», — сказал Баллиста. «Нет смысла позволять мятежникам забирать наших лошадей».

Они пробормотали что-то в знак согласия. Маркус задумался, останутся ли они на ночь. Флавий Вописк послал в глубь страны за ними с просьбой привести лошадей. Он сказал, что они надёжные люди. Но ожидание в течение долгих часов в темноте, так близко к лагерю повстанцев, истощит любого. Кроме потери лошадей, это не имело значения. Главное, чтобы проводник не потерял самообладание. Без него им, конечно, было бы невозможно найти дорогу обратно через болото к спрятанной лодке. Конечно, если лодка всё ещё будет там завтра.

Они сели на коней и отправились в путь. До крепости Эвриал на западной окраине Эпипол было добрых шесть миль. Они ехали по равнине. Земля была ровной. Большую часть времени они могли ехать галопом. Они не разговаривали. Лишь грохот копыт отмечал их путь по темнеющей равнине.

Маркус почувствовал прилив бодрости – животный прилив блаженства. Это было гораздо лучше, чем беспомощно сидеть в лодке или ползти по этому вонючему болоту. Отец не хотел брать его с собой. Маркус утверждал, что Баллиста ничего не знает о туннелях под Эвриалом, тогда как он сам с детства знал их досконально: каждый изгиб и поворот, каждый тупик, каждый вход и выход. Отец говорил, что в городе должны быть и другие, знакомые с подземными ходами, желательно взрослые мужчины. Но можно ли им доверять, возразил Маркус, можно ли им доверять, как сыну?

Они почти никому не сообщили о своём отъезде. Среди офицеров — только Вопискус и Оллиус, а в семье — только Грим и Рикиар . Но, конечно же, Юлия узнала. Его мать побелела от гнева.

Маркус сожалел, что причинил ей столько беспокойства. Но он не был

Он больше не ребёнок. Хотя, если он не вернётся, возможно, было бы лучше, если бы и его отец не вернулся.

Прошло пять дней с тех пор, как они оттеснили мятежников от стен. Многие в гарнизоне были уверены, что поражение заставит мятежников рассеяться. Такая уверенность оказалась напрасной. Марк знал, что им некуда отступать. Если им не удастся взять Сиракузы, их единственным будущим станет охота. Некоторые, возможно, укроются в горах на какое-то время, может быть, на месяцы, но их конец будет неизбежен. Его отец высказал надежду, что неудача настолько очернит образ Сотера, что он будет свергнут своими собственными людьми. Ответ на эту надежду пришел на второе утро. Дневной свет показал шестерых распятых мужчин, стоящих лицом к стенам. По крайней мере четверо из пригвожденных к крестам, похоже, были алеманнами. Вероятно, так царь-раб мстил тем из своих военачальников, которые осмелились усомниться в его власти.

Без него они были бы никем , сказал Оллий. Опытный прокуратор был прав. Только харизма Сотера сплотила мятежных рабов. Без своего Спасителя они были бы не армией, а разрозненной и неуправляемой толпой. Отрежьте «Отруби голову змее» , — сказал Максимус. Маркус подумал, что на этот раз хиберниец был прав.

Впереди виднелись тёмные скалы Эпипол. Там была священная роща Геракла. Тархон будет ждать там с конями. Марк знал, что ему следует бояться – очень бояться. Это было отчаянное предприятие. Если их захватят живыми, их смерть будет медленной и мучительной. И всё же в этом чувствовалась нереальность. Его отец и Максимус были великими воинами. С ними невозможно было представить себе неудачу, не говоря уже о том, чтобы пострадать.

*

Они добрались до рощи Геркулеса, никого не встретив. Баллиста не ожидал, что ночью на равнине будут патрули. Мятежникам нечего было опасаться внутренних районов. Все меры предосторожности были направлены на предотвращение вылазки со стен Сиракуз. Если бы маленькое суденышко заметили пересекающим Великую гавань, оно не показалось бы им угрозой. Скорее всего, часовой мятежников принял бы его за рыбацкую лодку или, поскольку на ней не было огней, за какого-нибудь малодушного местного жителя, подкупившего лодочника, чтобы тот позволил ему тайно сбежать из-под осады ради мнимой безопасности внутри города.

Величественные дубы священного места были безлистными. Тем не менее, они были древними – возможно, ещё молодыми, когда афиняне окружили город – и в темноте их толстые стволы служили хорошим укрытием. Ночные путники привязали лошадей у алтаря в центре. Тархон остался присматривать за ними.

Маркус повел Баллисту и Максимуса к рвам крепости.

Высоко на стенах горели один или два факела, где расхаживали часовые. Яркие факелы делали тьму за пределами узкого круга света ещё гуще. Опасность того, что стражники увидят три фигуры в чёрных плащах с капюшонами и с лицами и руками, почерневшими от жжёной пробки, крадущиеся в ночи, была невелика.

Маркус медленно спускался по канаве, двигаясь вдоль одного берега в поисках скрытого входа в туннели. Баллиста отчасти надеялась, что его сын не найдёт проход. Вполне возможно. В темноте всё всегда выглядело иначе, и Маркус уже много лет не исследовал эти проходы. Если бы они сейчас развернулись, то могли бы вернуться в Сиракузы в течение часа. В таком отступлении не было бы ничего постыдного. В любом случае, возлагать на юношу тяжёлую ответственность – провести их в крепость – было бы несправедливо. И какой отец подвергнет сына такой опасности?

У Баллисты была еще одна причина желать, чтобы открытие оставалось неуловимым.

С детства он ненавидел замкнутые пространства. Было что-то пугающее в том, чтобы быть зажатым, не имея возможности свободно двигаться. Подземные помещения были хуже всего: мысль о чудовищной массе земли и камней, давящей со всех сторон и готовой выжать из тебя всю жизнь, была мучительна.

Они бесшумно крались по канаве. Все трое были в мягких кожаных сапогах для верховой езды. Их кольчуги были промаслены, а все украшения сорваны с перевязей и чехлов коротких составных луков, которые они носили на правом бедре.

« Элевтерия! » — бросил вызов невидимый ранее часовой на стене над ними.

Они замерли, вжавшись в тень на дне канавы. До рощи осталось совсем немного. Ещё есть время бежать.

« Парресия! » Ответ, несколько более слабый, также раздался откуда-то с зубчатой стены.

Баллиста видела белизну зубов Максимуса, когда хибернец с облегчением улыбнулся. Свобода и свобода слова — подходящие лозунги для восстания.

вещи, неизвестные рабам при предыдущем порядке, даже если греческий язык мог мало что значить для алеманнов.

Они подождали некоторое время, прежде чем двинуться дальше. С первых шагов они ожидали крика. Ночь не раздалась. Тишина ночи оставалась ненарушенной.

«Здесь!» — прошипел Маркус.

Аид , подумала Баллиста.

За ежевикой в стене канавы виднелось маленькое черное отверстие.

Баллиста с отвращением посмотрела на него. Он был не больше люка на чердак. Если у него когда-то и было покрытие, то оно давно снято или сгнило. Вся крепость была заброшена на протяжении веков римского мира.