Под монументальными стенами Эвриала находился лабиринт туннелей, позволявший защитникам как незаметно передвигаться, так и без предупреждения выходить на осаждающих. Каждый раз, когда Маркус и его брат играли там, они обнаруживали новые ответвления подземных ходов. Это сводило их няню с ума, поскольку они появлялись в разных местах, скрываясь от её глаз.

Они молча дошли до скал и спустились по крутой тропе.

Там были ступеньки и перила. В отличие от крепости, Марк знал эти скалы больше по Фукидиду, чем по собственному опыту. После первоначального успеха афиняне на Эпиполах впали в ужасную растерянность. В темноте они приняли друзей за врагов и набросились друг на друга, убивая своих сородичей и сограждан. Их охватила паника.

Они бросились бежать, размахивая оружием, каждый за себя. Многие упали с обрыва и разбились насмерть.

Спускаясь, Маркус увидел мрачные входы в карьеры.

В наши дни они использовались как мастерские канатодела. Их история была гораздо мрачнее. После окончательного поражения семь тысяч афинских пленников были согнаны в пещеры. Подвергнутые стихии, где каждому давали всего полпинты воды и пинту зерна в день, живя среди собственных экскрементов и трупов погибших, мало кто выживал после семидесяти дней. Позже тираны продолжали использовать каменоломни как тюрьмы для тех, кого подозревали в нелояльности. Целые семьи годами содержались в заключении.

Дети рождались, жили и умирали там. Они не знали ничего другого, никакой другой жизни. Говорили, что те немногие, кого освободили, были напуганы видом чего-то столь обыденного, как лошадь.

Было странно видеть отца плачущим. Странно, но не настолько, чтобы это было чем-то из ряда вон выходящим. Во всех источниках, которые читал Маркус, Александр Македонский был склонен к слезам. Сильные эмоции вызывали слёзы даже у сильных мужчин. Это не было поводом для смущения или стыда. И всё же это казалось противоестественным. Отец должен утешать рыдающего ребёнка, а не наоборот. А Маркус даже не попытался утешить отца. Возможно, подумал он, в будущем он пожалеет о своей неспособности проявить сострадание.

У подножия ступеней находился район Тихе. Улицы здесь были многолюдными и шумными. Школьные учителя давали уроки, а парикмахеры стригли клиентов прямо на тротуарах. Разносчики пробирались сквозь толпу, предлагая свои товары. На углу улицы выступал жонглер. Телеги громыхали по каменным плитам, а крестьянин гнал стадо коз на рынок.

Жизнь мирного и процветающего города продолжалась, словно на побережье не было армии восставших рабов. После последних дней всё это казалось Маркусу нереальным.

Не дойдя до района Неаполь и его величественных памятников, они повернули налево. Вместо этого они прошли через ворота Ахрадины.

Стены этого района были живописны, увиты плющом и обветшалы, с домами и хозяйственными постройками, пристроенными прямо к ним. После Эпипол они составляли вторую линию обороны Сиракуз. Несколько стражников из городской стражи бездельничали у ворот. Они не стали допрашивать входящих. Маркус смотрел на толпу. Там были люди самых разных сословий.

– крестьяне и горожане, богатые и бедные. Среди последних невозможно было определить, кто свободен, а кто – раб. Любой из толпы мог оказаться беглецом, посланным Сотером. Любой из них мог оказаться здесь, чтобы…

разведать слабые места города, чтобы поднять восстание среди несвободных жителей Сиракуз или, когда прибудут силы мятежников, тайно открыть ворота.

Пройдя агору, они вышли к дамбе, соединявшей остров Ортигия с материковой частью города. Справа, защищённые воды Большой гавани сверкали на солнце. У её причалов было пришвартовано множество больших кораблей, поставленных на зимовку. Это были громоздкие торговые суда с высокими мачтами и широкими бортами. В летние месяцы они бороздили просторы Среднего моря. Слева, полумесяцем, виднелась Малая гавань. Суда там были небольшими беспалубными яликами и шлюпками местных рыбаков. Большинство из них были вытащены из воды, ожидая выхода в море ночью, с порывом морского бриза.

Баллиста остановилась и смотрела на гавань. Маркус и проводник ждали. Через некоторое время Баллиста кивнула, и они двинулись дальше. Маркус заметил, что отца тревожит какая-то мысль.

Дорога была перекрыта высокой каменной стеной – последним рубежом обороны Сиракуз. В отличие от Ахрадины, её каменная кладка была чистой и аккуратной. У ворот стояло больше стражников. На этот раз присутствовал офицер, который попросил их представиться и сообщить о цели, прежде чем пропустить. Проверка была предельно формальной. Их не допрашивали и не обыскивали. Высоты Эпипол были естественным опорным пунктом, и, как умелый полководец, Вописк пытался привить дисциплину их защитникам. Но здесь, в городе, сиракузяне, казалось, просто выполняли свои обязанности, словно не смирились с реальностью своего положения. Марка поразило, что город не более неприступен, чем яйцо: прочная внешняя скорлупа, но если её пробить, сердцевина становится мягкой. Впервые он подумал, что в Сиракузах им, возможно, небезопасно.

Первым строением на Ортигии был храм Аполлона. Он был приземистым, тёмным и очень древним – первоначальное святилище, воздвигнутое колонистами, когда они высадились на острове. От него пахло засохшей кровью и дымом многовековых жертвоприношений. Это не вызывало в воображении Маркуса чувства святости, а скорее, нечто более зловещее. Божество, обитающее в таком месте, было бы примитивным и мстительным.

Улицы Ортиджии были широкими и хорошо спланированными, дома — просторными. После того, как город распространился на материк, остров превратился в крепость. С приходом Рима и

В результате навязывания мира Ортигия была захвачена богатыми. Здесь располагался дворец римского наместника. Резиденция сенатора Флавия Вописка, возвышавшаяся над морем на конце мыса, не уступала ей в роскоши.

Они шли вдоль Большой гавани. Маркус находил что-то успокаивающее в пребывании у воды. Очевидно, на его отца это не действовало так же. Губы Баллисты были сжаты в тонкую линию, и каждое его движение выражало едва сдерживаемое напряжение.

Они прошли мимо храма Афины. Высокий и воздушный, увенчанный позолоченной статуей, служившей маяком для мореплавателей, Марк подумал, что именно так и должно выглядеть святое место. Легко было представить, как сероглазая богиня возносит руки над людьми, оказывавшими ей такие почести.

Прямо перед домом Вописка, в тени деревьев парка, находился священный источник Аретузы. Его чистая и чистая вода журчала, образуя красивый пруд. В Аркадии, когда мир был молод, а боги открыто ходили среди людей, охотник по имени Алфей влюбился в нимфу Аретузу. Не желая выходить замуж, она бежала за море на Ортигию, где превратилась в этот пресноводный источник. Божество превратило Алфея в реку, протекающую через Олимпию. Не теряя любви, Алфей переправился под океанские волны, чтобы его воды смешались с водами Аретузы. Легковерные верили, что брошенный в реку в Греции предмет вновь появится в пруду на Ортигии. Как бы то ни было, Марк счёл эту историю подходящим предзнаменованием для возвращения отца к матери.

Дома они поблагодарили проводника, и он ушёл.

Швейцар в ливрее преградил им путь с высокомерием слуги знатного человека. Конечно, их дорожные пятна на одежде лишь усугубляли ситуацию.

«Я Марк Клодий Баллиста, а это мой сын Марк. Полагаю, моя жена и семья — гости Флавия Вописка».

Пренебрежение мгновенно сменилось елейной вежливостью. Швейцар церемонно провёл их по отделанным панелями коридорам и через открытые пространства, где журчали фонтаны. Иногда он шёл задом наперёд, словно покидая присутствие королевской особы.

Мать Маркуса читала на балконе с видом на море, залитом солнцем. Брат играл на полу. Она подняла глаза, вглядываясь из яркого света в полумрак комнаты.

Они вышли на свет. Джулия ахнула и вскочила на ноги. Затем остановилась. Очень осторожно она положила свиток папируса, отметив своё место. С самообладанием римской матроны она подошла к мужу и взяла его руки в свои. Поднявшись на цыпочки, она коротко поцеловала его в губы, едва коснувшись.

«Ты здесь», — сказала она.

«И ты тоже», — сказал Баллиста.

«И наш сын тоже».

Отпустив руки мужа, она заключила Маркуса в объятия.

Теперь он был на пол-руки выше её. Её лицо лежало у него на плече.

Баллиста протянул руки к младшему сыну. Мальчик не двинулся с места.

«Луций, иди к отцу», — сказала его мать.

«В « Илиаде » сын Гектора расплакался, увидев его», — сказал Баллиста.

«Люциус», — сказала Джулия.

Мальчик неохотно встал и подошёл к отцу. Баллиста взял его под мышки и поднял. Он поцеловал мальчика в макушку и снова поставил на землю.

«От тебя странно пахнет», — сказал Люциус.

«Мы с твоим братом уже некоторое время в разъездах».

«Вы только что пропустили его седьмой день рождения», — сказала Джулия.

Маркус испытывал ужасную жалость к отцу. Он представлял себе, что их возвращение домой будет менее стеснённым.

Джулия отпустила старшего сына. «Люциус прав. Вам обоим нужно принять ванну».

Маркус почувствовал, что в комнате позади него кто-то есть. Джулия взглянула мимо него, а затем снова посмотрела на мужа.

«Вы хотите поесть перед купанием?»

«Это было бы хорошо».

«Я позабочусь об этом. Мальчики, идемте со мной».

«Пусть Маркус останется», — сказал Баллиста.

'Как хочешь.'

«Пришло время ему надеть тогу мужчины».

«Он еще не совершеннолетний».

«Он готов. Мы проведём церемонию завтра».

На лице Джулии отразилось выражение глубокой печали, но она больше ничего не сказала.

Она взяла Люциуса за руку, и они ушли.

Как только они скрылись из виду, телохранители его отца ринулись вперед.

Четверо варваров представляли собой поразительно уродливую команду. У Максимуса, ирландца, отсутствовал кончик носа. Двое из северных племён, Рикиар Вандал и Грим Вересковый Барс, были хромыми из-за старых ран на левой ноге. Как часто говорил Максимус, из них двоих нельзя сделать полноценного человека. По сравнению с ними Тархон, сквернослов с Кавказских гор, был почти красавцем.

Маркус наблюдал, как без всякой формальности и уважения они обнимали его отца, хлопали его по спине, а иногда даже били его по уху.

Из-за несдержанности варваров, казалось, все они плакали. Вы «Старый ублюдок» , — повторяли они тоном глубочайшей привязанности.

«И ты тоже привел своего щенка», — сказал Максимус.

Баллиста жестом подозвал Маркуса, схватил его за шиворот и потащил в толпу.

«Он принёс мне ровно столько же, — сказал Баллиста. — И он уже не мальчик».

Они все понимали, что имел в виду его отец. В их мире это был жестокий обряд посвящения.

«Молодой ещё, чтобы убивать», — сказал Тархон. «Очень перспективный. Этот ублюдок, вероятно, очень плохой человек, его очень нужно убить».

«Очень плохой человек», — согласился Баллиста.

«Как и первую девушку, первый раз никогда не забывается». Максимус посмотрел на Маркуса с неожиданной нежностью. «Вспоминать его гораздо менее приятно».

«Лучше не зацикливаться на этом».

Маркус сомневался, что охотник за беглецами когда-либо перестанет преследовать его во сне.

«Если, конечно, — продолжал Максимус, — ты не какой-нибудь безумный дикарь с Кавказа, вроде Тархона. В таком случае ты не перестаёшь хвастаться тем, как…»

Максимус остановился на полуслове. Все затихли.

Джулия вернулась. Глядя на них, выражение её лица было непроницаемым.

«Еда готова», — сказала она.

OceanofPDF.com

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

«ТЫ БЫЛ ОЧЕНЬ СТРОГ С МАЛЬЧИКОМ», — сказал Баллиста.

Они были в постели. Лампа горела. Они занимались любовью.

Джулия приподнялась на локте. Она была обнажённой, и Баллиста любовался гладким блеском её кожи и покачиванием её груди.

«Дети подобны глине, — сказала она. — Их нужно формировать. Им невыгодно видеть слабость родителей».

Баллиста посмотрела в потолок. Возвращайся со щитом или на нём. Римляне переняли древний наказ спартанок.

Прошлое было полно нравственных примеров суровых римских матрон. Корнелия послала своих детей и свои драгоценности на смерть ради философских принципов. Лукреция покончила с собой, несмотря на то, что и муж, и отец умоляли её жить; изнасилование произошло не по её вине. Когда муж воспротивился, Аррия вскрыла себе вены: « Видите, это действительно так» . не пострадал.

Все примеры были написаны мужчинами. Но женщины читали или слышали эти истории. Они жили в тени такой беспощадной морали. Так было всегда. Мало кто не стал бы судить себя по таким строгим стандартам.

Джулия провела кончиками пальцев по линии его подбородка, повернула его лицо к себе и улыбнулась, глядя ему в глаза.

«На этот раз я думал, что потерял и тебя, и мальчика».

Баллиста улыбнулась в ответ. «А я думал, что потерял тебя и Дернхельма». Он сдержался, чтобы не продолжить.

Как это часто случалось в их браке, она, казалось, знала слова, которые он не произнес.

«Конечно, когда мы услышали о приближении рабов, я подумал о том, чтобы увезти его в безопасное место в Италии. Твой друг Максимус настаивал. Но я знал, что вы с Маркусом уже отплыли на Сицилию. « Фортуна»

Возвращение запаздывало. Я не хотел, чтобы вы обнаружили, что мы ушли. Я ждал вас обоих в Тавромении до последнего момента. К тому времени в проливах уже разыгрались штормы. Безопаснее было доплыть до Сиракуз по побережью.

«А как здесь дела?»

Она пожала плечами и что-то сказала.

Баллиста отвлеклась на движение своей груди. Мужчины — существа простые.

'Что?'

Она ухмыльнулась, игриво сверкнула глазами. «Опять? Мужчина твоего возраста?»

«Прошло много времени».

Она потянулась к нему, но ответила на его вопрос.

«Здесь всё не так хорошо, как я ожидал. Губернатор ушёл».

«Ушла?» Баллиста был так удивлен, что забыл, что она делает.