Тут же, на небольшом фермерском дворе, почитатели Великой Матери принялись искать себе ночлег. Все обитатели – и семья, и работники фермы – вышли посмотреть. Небольшая толпа окружила двор, держась подальше, чтобы оставить открытое пространство голой земли. Зажгли факелы, защищая от наступления ночи. Баллиста и Исангрим затаились в темноте у уже закрытых ворот.

Богиню сняли с осла и посадили на плечи двух евнухов. Филеб и остальные начали танцевать под музыку флейтиста. Сначала их движения были величественными. Вскоре они начали кружиться и подпрыгивать в воздухе, отбивая ритм цимбалами и тамбуринами. По мере того, как темп музыки ускорялся, они наклонялись вперёд, волосы спускались на лица, а затем яростно крутили головами, распуская длинные локоны.

Запутавшись в ритуале, один из них сорвал с себя одежду. С бессвязными криками и жалобами он воззвал к богине и хлестал себя по спине кнутом.

Кожаные ремни были завязаны узлами с острыми камнями. Вскоре его голый...

Плоть была вся в крови. Вдохновлённые желанием подражать такой преданности, остальные полосовали себя ножами и мечами.

«Варварство», — прошептал Исангрим.

«Богиня — сирийка, — ответила Баллиста. — Как писал Геродот, везде правит обычай».

Когда дневной свет начал угасать, даже те, кто нёс статую, пришли в движение.

Они шатались из стороны в сторону, словно сама богиня подталкивала их. Высоко над зрителями она то наступала, то отступала. Иногда она заставляла своих носильщиков кружить по двору, заставляя других своих почитателей отпрыгивать в сторону или быть растоптанными.

Безумие достигло апогея. Знак Филеба – и всё закончилось. Богиня застыла. Танцоры опустились на землю. В свете факелов их вздымающиеся бока были скользкими от крови и пота. На земле виднелись брызги крови.

«Что предвещали движения богини Артагатис?» — Голос фермера был тихим, он был потрясен диким зрелищем.

Филеб неуверенно выпрямился. С отсутствующим взглядом он произнёс пророчество:

« Запрягите волов, пашите землю;

Высоко будет стоять золотое зерно .

«Почему ты улыбаешься?» — тихо спросил Исангрим.

«Они предполагают, что фермер никогда не читал Апулея», — сказал Баллиста. «Это старый оракул, туманный, но благоприятный при любых обстоятельствах. В путешествии волы — самые беспокойные животные, а хороший урожай означает благополучное возвращение. В погоне за разбойниками их шеи окажутся под ярмом, и их золотая добыча достанется вам. Существует множество толкований. Он призван развеять все опасения».

Крестьянин не разделял подобного цинизма. Очевидно, обрадованный божественной вестью, он позвал горстку рабов, чтобы те нагрели воду и приготовили еду.

Усадьба была маленькой и обшарпанной. С крыши дома не хватало черепицы. Конюшни пустовали, а хозяйственные постройки были в плохом состоянии. Гостевых комнат и бани не было. Гостям приходилось мыться в тазах с водой, которые носили в сеновал, а потом всем вместе там спать. По крайней мере, крыша выглядела прочной, и сено было тёплым.

Не желая мыться вместе с галли, Баллиста и Исангрим смыли с дороги пыль у колодца во дворе. Вода, набранная с большой глубины, была ледяной. Они держали свои немногочисленные пожитки под рукой. Собаки, дикие на вид, рвали цепи, рыча и лая, пока старый привратник не успокоил их криком.

На ферме не было средств на содержание прислуги.

Казалось, на ферме было всего полдюжины рабочих. Они и готовили, и подавали еду. Служанок не было – по сути, женщин вообще не было. Однако деревенское гостеприимство не было напрасным. Были лепёшки, сыр, оливки и терпкое вино. Оленина разделали, а стейки пожарили.

Гостиная фермерского дома была тесной и лишенной каких-либо украшений.

Баллиста и Филеб разместились рядом с хозяином. Остальные галлы заняли два других ложа. В детстве Исангрим сидел на стуле. Скорее всего, именно близость евнухов, а не его сиденье, заставляла его чувствовать себя так неуютно. Баллиста, впрочем, не сидела удобно. Ложа были жёсткими и комковатыми, набитыми конским волосом.

Баллиста хотел задать фермеру несколько вопросов, но тот ждал. Даже на таком пасторальном ужине необходимо было соблюдать все формальности. Фермер сделал небольшое возлияние богам и вознёс молитву.

Первой была призвана Атаргатис.

Оказав почтение гостеприимству, Филеб начал распространяться о своем обращении к сирийской богине.

«До того, как меня призвали, вдали от родины, имущества, друзей и родителей, я был украшением гимназии. Мои двери были полны людей, а моя комната была украшена цветами».

Пока жрец рисовал картину жизни, которую ему оставили – беззаботного существования юности в хорошей семье, – Баллиста ел молча. В глубине души Баллиста подозревал, что Филеб, возможно, кастрировал себя, чтобы избежать нищеты и тяжёлой работы. Евнух разговаривал с земледельцем на простом греческом, как и с Баллистой. Хотя он и пытался говорить поэтично, ничто в его акценте или манере речи не указывало на его образование или способность общаться на аттическом греческом.

«Тупая медлительность покинула мой разум. Спеша, я последовал за богиней, где глухой звон цимбал и эхо тамбуринов разносится по тёмным лесам».

Мысли Баллисты блуждали. Рим правил Сицилией пятьсот лет.

Латынь была повседневным языком прибрежных городов. По всему острову любой, кто претендовал на элитный статус, должен был заявлять о двуязычии. Однако здесь, в центре, все – и земледельцы, и пастухи, и торговцы из маленьких городков – говорили по-гречески. В глубинке, как говорили, сохранились даже более древние языки: сикельский, элимский и сиканский – непонятные языки первобытных народов, существовавшие ещё до прихода греков.

«Теперь я провожу свою жизнь под высокими вершинами, с ланью, что бродит по лесам, с диким кабаном, что бродит по лесам».

Что останется после падения Рима? Баллиста не верил, что Юпитер даровал римлянам империю без границ и конца. Снова и снова легионы вторгались в леса Германии. Каждый раз они терпели неудачу. То же самое происходило и на Востоке, за Евфратом. Все великие империи прошлого пали: Египетская, Ассирийская, Мидийская, Персидская и Македонская. Римская империя не станет исключением. Что же останется после падения Рима?

Наконец монолог Филеба подошёл к концу. Полноводный, как река в разливе, он был хорошо отрепетирован. Эта речь произносилась уже не в первый раз. Возможно, длинная диатриба была задумана, чтобы отвлечь хозяина от огромного количества еды и питья, поглощаемого другими прислужниками. Наконец-то фермер смог поговорить со своим вторым гостем.

«Куда ты идёшь?» Прямой вопрос, как и следовало ожидать от деревенского жителя.

«В Тавромений», — сказала Баллиста.

«У вас там дела?»

'Моя семья.'

Фермер кивнул, удовлетворив любопытство.

«Ты живешь один?» — спросил Баллиста.

«Три года назад у моей жены и сына умерла лихорадка».

«Да будет земля над ними легка».

Фермер с любовью смотрел, как галли угощаются его провизией. После основного блюда они с удовольствием уплетали яблоки и орехи.

«Богиня Атаргатис принесла утешение».

Очевидно, не без материальных затрат , подумал Баллиста. Опасаясь, что Филеб снова вмешается с похвалами странствующему религиозному образу жизни, Баллиста быстро перевёл разговор на мирские темы.

«Ваши конюшни пусты?»

«Несколько дней назад императорский прокуратор купил моих лошадей. Он управлял поместьем императора близ Панорма. Как и ты, он направлялся на восток».

Выражение лукавой алчности мелькнуло на лице фермера. Несомненно, прокуратор заплатил высокую цену.

«Есть ли у кого-нибудь из ваших соседей лошади, которых они могли бы продать?»

«И все ушли на восток».

«Но повстанцы остаются на прибрежной дороге».

«Плохие новости распространяются быстро. Рабы восстали на вилле Джеминиана, большом поместье в двух днях ходьбы к юго-западу отсюда».

Баллиста понизил голос: «Тогда ты в безопасности?»

Фермер сделал самоуничижительный жест. «Я не богат. Я работаю в поле вместе со своими сыновьями, ем ту же еду, сплю на соломенном матрасе, как и они. В базарные дни мы ходим в один и тот же бордель. У меня нет ничего такого, чего нет у них».

«Кроме свободы , — подумал Баллиста. — Никогда не стоит недооценивать это».

Выпив и наевшись, молодые галли разбушевались. Некоторые из них поглядывали на мускулистых фермеров. Другие затянули пронзительную, высокую песню.

« Уходи, Галли, уходи,

Вместе в горы,

Через дикое море.

Уходи, Галли,

« Чтобы развеселить сердце Дамы » .

Баллиста повернулся к хозяину.

«Благодарим вас за гостеприимство. Нам предстоит долгий путь, и мы выедем рано утром. Нам пора спать».

*

Космосом управлял единый божественный разум. Так Маркус

Учитель философии на Палатине утверждал. Это был ключевой принцип стоицизма. Все боги были проявлениями единого космического логоса . Искра этого небесного разума жила в сердце каждого человека. Она роднила человечество с богами. Это означало, что все люди – братья. В таком случае, почему же Марк испытывал такое отвращение в присутствии жрецов сирийской богини?

Галли разбудили его, когда, навеселе, вошли в сарай. Теперь они храпели, но Маркус никак не мог заснуть. Сено было колючим, а в воздухе витал запах перегара. По крайней мере, отец спал между ним и евнухами.

Маркус повернулся на другой бок, пытаясь устроиться поудобнее. Но мысли его продолжали блуждать по сонным, неопределённым тропам.

По определению, Бог был благ. Если все люди разделяют божественный разум, почему так много людей выбрали путь зла? Почему путь к добродетели был трудным, а к пороку – лёгким? Почему добродетель обитала в уединении на удалённой горной вершине?

Маркус видел сон. Чья-то рука гладила его пенис. Если рабу снилось, что его возбудил господин, это означало, что его свяжут и высекут, поскольку именно так его хозяин и будет его растягивать. Если же свободный человек...

«Тише, голубка».

Молодой евнух зажал Маркусу рот рукой. От него несло дешёвыми духами и вином. Марк попытался оттолкнуть его. Священник придавил его своим весом.

«Не стоит тревожиться».

Другая рука снова потянулась к паху Маркуса.

Ладонь закрывала ему и нос, и рот. Маркус с трудом дышал. Со всей силы он вонзил зубы в ладонь.

«Ты маленькая сучка!» — евнух поднял кулак.

Маркус ткнул пальцем прямо в глаза священника.

Евнух отпрянул, взвизгнул и схватился за лицо.

Маркус сжал кулак. Прежде чем он успел нанести удар, священника оттащили от него. Баллиста схватил его за горло. Свободной рукой он ударил его – два, три раза, мощными ударами. Маркус услышал хруст сломанных костей. Звук был такой, будто разламывали тушку цыплёнка.

Сарай наполнился пронзительными криками. Баллиста отшвырнул евнуха.

Столкнувшись со стеной, священник сполз на землю.

Маркус вскочил на ноги.

«Моё лицо, моё лицо», — повторил раненый фальцетом боли и ужаса. «Он изуродовал моё лицо».

«Это просто недоразумение», — Филеб стоял посреди амбара, широко раскинув руки.

Баллиста набросилась на главного жреца. Остальные съёжились, но Филеб стоял на своём. Он улыбнулся, пытаясь не обращать внимания на происходящее.

«Разве это не тот самый несчастный случай, который мог бы произойти с честными людьми, такими как мы?»

Баллиста двинулась вперёд. В его руке, словно из ниоткуда, появился меч.

«Угрожать смертью служителям религии — святотатство».

«Ваши боги — не мои».

Филеб не был лишен мужества. Это был не первый случай, когда его призвание могло поставить его в неловкое положение.

«Фермер — преданный богине. У него шесть крепких рабочих.

Шум, должно быть, разбудил их. Мужчины и мальчики просто исчезают в сельской местности.

Баллиста стояла совершенно неподвижно. В его руке с мечом дёрнулся мускул. Маркус видел, как отец изо всех сил старается сохранить самообладание, которое едва не рухнуло под натиском скрытой угрозы. Одно неверное слово или движение, и амбар превратится в бойню.

На улице лаяли собаки.

«Ты избил юношу, который домогался твоего сына, — сказал Филеб. — Я накажу его ещё сильнее. Но лучше всего тебе уйти, пока всё не стало ещё хуже».

Не отрывая глаз от жреца, Баллиста поднял и застегнул пояс с мечом.

«Принесите наши вещи».

Пока Маркус собирал свой скудный багаж, Баллиста надел сапоги и плащ.

Во дворе фермер кричал на привратника, чтобы тот успокоил собак.

«Лучше молись, чтобы никогда больше меня не увидеть», — сказал Баллиста.

Филеб кивнул. «Мы все в руках богов».

OceanofPDF.com

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

«МНЕ НЕ НУЖНА ВАША ПОМОЩЬ».

Солнце вставало. Несколько часов они шли молча. Ещё до того, как он наконец заговорил, Баллиста понял, что Исангрим зол. Сам Баллиста разрывался между тревогой за сына и яростью, направленной на себя – яростью, смешанной с презрением к себе.

Мне следовало убить евнуха, убить всех этих грязных тварей.

«Ничего не было».

Это было ничто . Среди людей Баллисты это не было бы ничем.

У германских племён мужчина, пытавшийся изнасиловать юношу или другого мужчину, считался ничтожеством. Таких связывали, вели в болота и топили. Тяжёлые доски придавливали их, заставляя скрыться из виду, из памяти. Они исчезали, словно их никогда и не было. О них больше никогда не вспоминали, их изгоняли из памяти.

«Не хуже некоторых мужчин в спортзале. Я бы справился с евнухом так же легко, как и они».

Баллиста не решался заговорить. После всех этих лет – больше половины жизни в империи – отношение римлян к сексу всё ещё смущало и тревожило его. В армии секс с другим солдатом карался смертью. Римляне часто утверждали, что секс между мужчинами – завезённый из Греции порок. Философы – как греческие, так и римские – клеймили его как противоестественное. И всё же почти любой римский мужчина был рад переспать с кем угодно, будь то мужчина или женщина.