Баллиста прислонился к двери, отчаянно возясь с ключом, и вдруг — сквозь шум огня, сквозь собственное резкое дыхание — услышал самый чудесный звук.

Замки со щелчком открылись.

Отбить два болта не составило труда, но вот передо мной оказался брус. Баллиста с опозданием оценила его размеры. Цельный металл, закреплённый на двух Г-образных крюках, был рассчитан на то, чтобы его поднимали двое. Клянусь всеми богами, он был самым большим дураком, когда-либо ступавшим по земле.

Кашляя, почти ослеплённый густым дымом, он ухватился за один конец прута и потянул. Чудовищная железная полоса поднялась: на палец, на два, потом на половину ладони. Ещё немного, и он смог бы её вытащить. Но вес был слишком велик. Пришлось отпустить. Металл с лязгом опустился обратно на удерживающие крюки.

Рев огня был оглушительным, словно злобный демон. Его зловещий свет мерцал в коридоре. Баллисте нужно было немедленно выбраться. Широко расставив ноги и согнув колени, он собрал все силы. Снова перекладина поднялась. Недостаточно высоко, чтобы выдвинуть её. Он…

Не быть побеждённым. Последнее усилие. Почти на грани.

А затем, со скрежетом металла о металл, он пошёл.

Грохот бара об пол отдавался в ушах, Баллиста рывком распахнул дверь и, задыхаясь и едва сдерживая рвоту, вывалился в ночь.

«Огонь!» — попытался крикнуть Баллиста, но не смог.

Он, пошатываясь, спустился по пандусу и пересек улицу.

За ним следовали клубы дыма, подсвеченные адским светом.

Городская стража находилась возле следующего склада.

«Огонь!» Баллиста согнулась пополам, захлебываясь кашлем.

Верные своей выучке, пожарные схватили вёдра и топоры и бросились к месту пожара. Их оцепление было прорвано, все мысли о беглеце были забыты.

Наклонившись, Баллиста накинул на голову капюшон плаща.

Офицеры дозора выкрикивали приказы, приводили людей в действие, требовали лестницы и насосы.

Оставшись незамеченным среди бурной суеты, Баллиста юркнул в сторону улицы. Он не успел сделать и дюжины шагов, как один из Стражей схватил его за руку.

«Вы ночной сторож?»

Легко было изобразить очередной приступ кашля. Баллиста сидел, опустив голову, скрытый капюшоном.

«Маркус и остальные всё ещё там. Они на берегу реки. Тебе нужно их вытащить».

Человек с ведром велел ему оставаться на месте и побежал на поиски офицера.

Как только его никто не заметил, Баллиста двинулся дальше. Он прошёл мимо следующего склада и свернул в переулок, спускавшийся к реке. Выйдя на набережную, он сразу же свернул от огня к Транстиберию. Позади него пожарные уже орудовали топорами, пытаясь выломать дверь склада. Словно вызванные из воздуха, зеваки приходят…

Глаза на катастрофу заполнили причалы. Через несколько мгновений Баллиста скрылась из виду, оставив позади толпу.

Ниже по течению от зернохранилищ находился Квинктиев луг, названный в честь Квинктия Цинцинната. Именно сюда, в глубине веков, римский герой был призван с пахоты, чтобы стать диктатором и спасти республику, и именно сюда, к своим волам и к изнурительному труду, он вернулся, сложив с себя высокие обязанности. Хотя луг давно уже был застроен, ассоциация с бережливостью и трудолюбием сохранилась. Вдоль берега реки выстроились хижины бедных рыбаков.

Баллиста шагнул в темноту между нагромождениями дощатых хижин. Людей было мало. Он чувствовал запах реки и грязи, влажных верёвок и смолы, мокрого камня и рыбы.

На противоположном берегу Тибра находилась навалия, и взгляд Баллисты скользил по скатным крышам корабельных сараев. Под самой высокой, как он знал, хранился флагман давно умершего македонского царя. Навалия представляла собой любопытный комплекс, использовавшийся не раз. Изначально служивший домом римскому флоту, на протяжении веков он служил военно-морским музеем. Однако, помимо таких экспонатов, как корабль Энея, здесь также хранились животные, предназначенные для игр, и некоторые заложники из-за границы. Последние были такими же экспонатами, как пыльные боевые галеры, свирепые тигры или длиннохвостые страусы.

Баллиста не знал, какие заложники сейчас там заточены. Среди них могли быть люди с далекого Севера. Но это не имело значения. Один или два человека вряд ли могли помочь этой ночью. В Риме находились северные воины, тысяча из них, все вооруженные. Среди германских телохранителей императора должны были быть люди, которые последуют за Баллистой как представители династии Химлингов, рожденной в Одине. Но те, кто не дежурил у Галлиена, были размещены в садах

Долабелла к юго-востоку от Рима. Они могли бы всё ещё находиться на Рейне или на берегах Свебского моря.

В юности Баллиста не был заточен в навалии.

Дипломатическое значение его отца и римское гражданство, пожалованное Баллисте за участие в убийстве императора Максимина Фракийского, привели к тому, что Баллиста был помещен в сам дворец. Там, на Палатине, он получил образование в императорской школе. Его товарищами были сыновья видных сенаторов и наместников вооружённых провинций, каждый из которых гарантировал преданность своего отца, как и Баллиста гарантировал преданность своего.

Это было ужасное время. Баллиста никогда не забудет тот день, когда центурион прибыл в чертог его отца и объявил, что император требует одного из его сыновей в качестве заложника. Прошли годы, прежде чем Баллиста смог понять, не говоря уже о том, чтобы простить выбор отца. Его одноклассники не причинили ему вреда и даже не оскорбили его. Такое поведение было ниже их достоинства, и, к тому же, за ними слишком пристально наблюдали. Но они отнеслись к нему с молчаливым презрением и изгнали его. Галлиен был одним из немногих, кто когда-либо говорил с ним. Впервые Баллиста почувствовал себя одиноким. Там, на Палатине, он осознал нечто важное о римлянах. Несмотря на все их прекрасные философские речи о свободе слова и свободе…

То, что они утверждали, отличало их от всех остальных народов – римляне, по крайней мере из знатных семей, не могли открыто высказывать свои мысли. Баллиста научился держать язык за зубами. Эта привычка укоренилась.

Но не всё было так плохо. Он был молод, и у него были деньги: как деньги, присланные отцом, так и содержание из императорской казны. Когда ему удавалось сбежать из школы, он исследовал город: кабаки, игорные дома и бордели. Хотя он любил читать, ему никогда не была уготована аскетическая или философская жизнь.

Гонки на колесницах в цирке были его особенным развлечением.

Он чувствовал себя в полной безопасности, блуждая по многолюдному городу, ведь Калгакус всегда был рядом.

Калгакус казался Баллисте старым. Но, оглядываясь назад, он не мог быть таким. Уродливый, язвительный и сварливый, Калгакус был каледонским рабом, приставленным к молодому Баллисте его отцом. «Подтирал тебе задницу с младенчества», как любил говорить Калгакус.

После Палатина, когда Баллиста поступил на императорскую службу, Калгак сопровождал его во всех его командировках.

Вместе они путешествовали по Африке и Гибернии, сражались на Дунае и на Востоке. Вечно там, вечно жалуясь – работая до костей –

Калгакус был одним из немногих людей, с кем Баллиста мог говорить открыто после изгнания. Баллиста любил Калгакуса.

Два года назад, в степи, был убит Калгак. Виноват был Баллиста. Убийцей был Гиппофос, грек. Баллиста назначил Гиппофоса своим секретарём, ввёл его в свою семью. Баллиста не заметил безумия грека. Баллиста не смог спасти друга. Он бросился в погоню, но Гиппофосу удалось уйти.

Баллиста не давал клятв богам — его репутация в плане клятв была не очень хороша — но он не успокоится, пока Калгакус не будет отомщен.

Сначала, конечно, ему нужно было пережить сегодняшнюю ночь.

OceanofPDF.com

ГЛАВА 5

Тибр

В ТЁМНЕЙШЕЙ ТЕНИ ПЕРЕУЛКА Баллиста сидел, натянув капюшон и спрятав руки и ноги. На причале было тихо. Возможно, из-за быстрого течения реки многие рыбаки отправились посмотреть на пожар. Конечно же, толпы людей стекались из Транстиберима, мимо укрытия Баллисты, чтобы полюбоваться этим зрелищем. Городская стража вызвала лестницы и насосы. Они направляли воду на соседние склады. Торсионная артиллерия была готова снести здания и создать противопожарную преграду. Пока что им удалось ограничить пожар только первоначальным зернохранилищем. Тем не менее, огонь окрасил ночное небо в фиолетовый цвет. В воздухе витал странный, уютный запах горящей древесины и поджаренного зерна.

Несколько ночных рыбаков были заняты подготовкой к выходу в море.

Баллиста выбрал одну. Он не гордился своими рассуждениями. Лодка этого человека находилась на некотором расстоянии от других, которые уже готовились к бою. Человек был стар. При необходимости Баллиста мог бы одолеть его и захватить лодку, прежде чем кто-либо успеет вмешаться. Такой подход был одновременно бесчестным и неуместным. Выросший на берегах Свебского моря, Баллиста привык управлять небольшой лодкой на веслах. Конечно, он мог бы доплыть до противоположного берега, но вся суть заключалась в том, чтобы сделать это незаметно.

Старый рыбак работал в своей хижине. Дверь была открыта, и его труд освещала единственная свеча. Он проверял и чинил сети. Не только свеча свидетельствовала о его бедности. Баллиста видел, что всякий раз, обнаружив отсутствие грузила, он заменял его черепком горшка. В некоторых он, должно быть, просверлил отверстия, когда натягивал их на сеть. Другие он привязывал. В последних он, должно быть, процарапывал канавки и сглаживал острые края, чтобы они не перерезали верёвки.

Эта сцена вызвала яркие воспоминания. Прошлой весной бар на набережной в отдалённом городке Ольвия на берегу Чёрного моря. Ещё один пожилой рыбак снаружи расставляет сети.

Баллиста пил с Максимусом и Тархоном. Он помнил, что вино имело приторный привкус бузины. С ними был ещё один друг: Кастраций, странный маленький римский офицер. Они были несчастны, горевали по убитому Калгаку. Несколько солдат, не прислуживавших, пили с проститутками. День закончился дракой. Двое солдат погибли. Одной из проституток сломали нос. Грязный, жестокий день, но Баллиста был не один. Он был в окружении друзей. Он оттолкнул одиночество, которое грозило подорвать его решимость.

Дважды старик вставал и нес сети к своей лодке, стоявшей на стапеле. Оба раза Баллиста готовился подойти к нему, но рыбак возвращался в свою хижину.

Баллиста оставался в укрытии, разглядывая его. Он лысел, носил щетинистую бородку, лицо его было изможденным. Запачканная туника свободно болталась на его исхудавшей фигуре. Вены на шее вздулись, вздулись, словно бечёвка. Когда он шёл, было заметно, что его спина сгорблена.

В Риме существовал рынок, где продавали рабов-уродов. Богачи любили держать их в качестве домашних животных. На пирушки выводили горбунов, карликов, калек и чрезмерно тучных женщин, чтобы развлечься. Ходили слухи, что жестокие отцы…

калечили маленьких детей ради наживы. И дело было не только в живых. Дома и сады богатых людей часто украшали изящные и дорогие гротескные статуи. Распространено было поверье, что такие несчастные привлекают дурной глаз, что они отводят от своих хозяев любую злобу или зависть. Баллиста также слышал, как утверждалось, что эта практика побуждает к философским размышлениям; это было демонстрацией того, что тело – ничто, что истинная красота – лишь в душе. Почему-то он подозревал, что у многих были менее возвышенные мотивы, что искажённые и измождённые тела их украшений и игрушек просто внушали им чувство превосходства. Возможно, в глубине души уроды были лишь источником жестокого веселья.

Старик снова поднялся. На этот раз вместе с сеткой он нес фонарь.

Из переулка вышла Баллиста и пошла дальше.

Пожилой рыбак бросил на него пронзительный взгляд, но, похоже, не проявил особой тревоги.

«Ты сегодня вечером идешь гулять, дедушка?»

«Рыба сама себя не ловит, — сказал старик. — Человеку нужно есть».

Баллиста кивнула, словно обдумывая что-то серьезное.

«Многие сирийцы в Затибирье не едят рыбу».

Рыбак ухмыльнулся. Зубов у него было мало. «Слава богам,

— местные боги Рима — это один из их восточных обычаев, который не получил распространения. Не то что их чёртов распятый бог.

«Христиане — льву», — сказал Баллиста.

«Христиане — льву», — повторил рыбак традиционную фразу.

Старик взобрался на лодку, чтобы повесить фонарь на кормовой столб. «Рынки откроются на рассвете. К третьему часу, если будет на то воля богов, у меня в кошельке будет несколько монет, а на столе – хлеб».

«Я хотел бы узнать, дедушка, не мог бы ты переправить меня на другую сторону?»

«Может, я и некрасив, но вы видите трёхголовую собаку?» — прохрипел старик, забавляясь собственной шуткой. «Я что, похож на Харона, паромщика, мать его?»

Баллиста ничего не сказала.

«Почему бы не воспользоваться мостом?»

«Я заплачу тебе больше, чем обол получает Харон».

«Зачем тебе это?» — на его лице появилось лукавое выражение.

Баллиста решил, что крупица правды может помочь. «За мной гонится городская стража».

Эти слова вызвали новый приступ старческого веселья. «Знаю. Они были здесь, спрашивали человека, похожего на тебя: огромный, бледный варвар с севера, с длинными волосами, хорошо говорит по-латыни, может выдать себя за одного из нас – как будто! Опасный, говорили они».

Баллиста напряглась, готовая захватить лодку, чего бы это ни стоило.

«Они так и не сказали, чего они от тебя хотят».

Баллиста немного расслабилась. Но это продолжалось слишком долго.

Ему нужно было быть далеко, за морем.

Внезапное выражение подозрения мелькнуло на лице рыбака.

«Это ведь не из-за огня, правда?» — словно по волшебству в его руке появился крючковатый нож для потрошения рыбы. — «Нет, погоди.

«До пожара за тобой охотились ведроманы».

«Только не огонь, боги, нет. Нет ничего опаснее огня в городе».

Старик не опустил нож. Баллиста измерил расстояния и углы между собой на стапеле и рыбаком в лодке.