Увидев отрубленные головы врагов Суллы, выставленные в доме, Катон спросил, почему не нашлось человека, способного убить столь безжалостного тирана. Его воспитатель ответил, что это было бы самоубийством, поскольку Сулла всегда был окружён телохранителями. Катон попросил меч. С тех пор воспитатель держал ребёнка подальше от диктатора.
Семпроний решил, что это не тот пример, который ему сейчас нужен.
Рабы разбрасывали свежий песок, разравнивая его.
Вскоре все следы погибшего гладиатора будут стерты.
Семпронию дошла история о войне с Ганнибалом. В битве при Каннах смертельно раненый римлянин снимал доспехи. Его руки были изуродованы и бессильны, и римлянин зубами оторвал
Нос нападавшего. В последний момент жизни отомстить за себя было утешением. И снова этот пример из прошлого не воодушевил Семпрония.
На арене появилась новая пара знаменитых гладиаторов. Они были последними, кому предстояло сразиться. Боги ада, время истекало.
В глубине души Семпрония вертелась история греческого философа. Ни дыба, ни плети, ни сожжение не смогли заставить философа раскрыть имена тех, кто сговорился с ним убить тирана. Вместо этого, умирая, неукротимый мудрец прошептал имя самого верного друга тирана. Последний казнил своего друга. Так философ смог отомстить после собственной смерти.
Лишь когда толпа взревела, требуя окончания боя, Семпроний осознал, что он вообще начался. Через Врата Смерти вытаскивали ещё один труп.
Сейчас император раздаст подарки, а затем уйдёт. Семпроний посмотрел на скомканный платок. Это был пурпур, настоящий тирский краситель, один из партии, купленных у сирийского купца. Его жена жаловалась на расточительность. Ещё час, подумал Семпроний, и такие пустяковые расходы не будут проблемой – так или иначе.
Прогремели трубы.
Посреди арены открылся скрытый люк. Из него на свет вывалился безоружный человек. Отверстие за ним закрылось.
Этого не было в программе.
Глашатай вышел к императорской ложе. Толпа затихла. Какое неожиданное развлечение должно было состояться?
«Граждане Рима!» — У глашатая был сильный голос. Благодаря акустике его слышали даже женщины и рабы на верхних ярусах. — «Этот человек обманул священную императорскую семью. Драгоценности, которые он продал нашему благородному…
«Императрица была сделана из стекла. За столь ужасное нечестие его справедливо следует отправить на растерзание зверям».
Толпа загудела. Это было ужасное наказание за столь незначительное преступление.
Мужчина, ошеломленный то ли переходом из темной камеры на открытое пространство арены, то ли ужасной участью, ожидавшей его, стоял неподвижно.
С театральным треском перед ним открылся люк. Мужчина отступил. За его спиной зияла ещё одна дверь. Он пошаркал к дальнему краю арены. Земля снова разверзлась перед его ногами. Мужчина упал на колени, мольбой протянув руки к месту, где восседал император.
Послеполуденный ветерок поднял небольшие вихри песка.
Мужчина опустился на колени. Из трёх чёрных дыр в сверкающем песке ничего не выглядывало. В Колизее было очень тихо.
Раздался громкий лязг цепей в тишине. Песок перед человеком осел. Послышался звук шкивов. В поле зрения появилась закрытая клетка.
Никто не произнес ни слова. Семпроний слышал, как колотится его сердце.
Внезапно дверца клетки распахнулась.
Осужденный закрыл глаза руками.
Раздался взрыв смеха, нарастающий и эхом разносящийся по амфитеатру.
Мужчина опустил руки и увидел каплуна, важно шагающего по песку.
Глашатай поднял посох. «Он прибегнул к обману, а затем обман был применен к нему. По приказу нашего милостивого императора он волен вернуться домой».
Плебеи взревели от восторга.
Типично для Галлиена – потакание плебеям, легкомыслие, совершенно не подобающее императору. У Галлиена всё было не по сезону. Молодое вино круглый год, дыни посреди зимы, спальни, построенные из роз, женщины, приглашенные в императорский совет, драгоценности на…
Подошвы его сапог, золотая пыль в волосах, армии под командованием пастухов и варваров, сенаторы, которым приказано мыться с отвратительными старухами и которых заставляют благодарить его за щедрость. Осквернение трона цезарей.
Семпроний знал, что Галлиен должен умереть.
Галлиен поднялся на ноги.
Семпроний привстал со своего места. Кекропий схватил его за руку. «Сядь, глупец», — прошипел защитник. «Дары!»
Подарки – Семпроний забыл – Галлиен не собирался уходить, пока нет. Сначала он развлекался, бросая жетоны в толпу. Галлиену нравилось смотреть, как они дерутся за маленькие деревянные шарики, которые могли дать им право претендовать на состояние в золоте или, например, на капусту.
«Еще немного», — прошептал Кекропий.
Боги низшие. Семпроний ненавидел Кекропия, ненавидел всех протекторов. Сегодня же вечером, как только он облачится в пурпур, германская гвардия разберётся с Кекропием и остальными. Единственное, что связывало Семпрония с протекторами, — это взаимная ненависть к Галлиену. Как только тиран умрёт, эта связь прервётся. Семпроний был готов.
А если он потерпит неудачу, Семпроний позаботится о том, чтобы он погиб при попытке. В коридоре, если мечи преторианцев не убьют его, там будет кольцо с ядом. Палачи в подвалах дворца не станут отрабатывать на нём свои ужасные приёмы. Клещи и когти не разорвут его плоть.
На случай неудачи он принял все возможные меры для своей семьи. Его жена оказалась не тем партнёром, на которого он надеялся, а юный Квинт был ничто по сравнению с его погибшим старшим братом, но Семпроний не желал тащить их за собой на погибель. Сегодня утром, принеся жертву домашним богам, Семпроний написал письмо собственноручно. Оно было подписано и запечатано. Его секретарю было поручено доставить его во дворец во втором часу ночи.
ночь. Либо слуга найдёт своего господина на троне, либо передаст его Галлиену. В письме Семпроний оправдал свою семью от какой-либо причастности; ни его жена, ни оставшийся в живых сын ничего не знали о его замысле.
Это было не всё, что содержалось в письме. Конечно, в нём не упоминалось о сенаторах, к которым обратился Семпроний. Ацилий Глабрион и Нуммий Фаустин будут в безопасности с армией в Милане. Но предательство протекторов было полностью раскрыто. Именно крестьянин склонил Семпрония к измене. Были указаны даты и места, тщательные подтверждающие детали. Крестьянин был назван по имени, как и хорек, мышь и всадник. За пределами Рима, хотя Семпроний и не был уверен в их причастности, он назвал Аврелиана, Тацита и Гераклиана в заговоре. Они могли быть невиновны, а их казни несправедливы, но их включение в список бросит подозрение на всех протекторов. При удачном стечении обстоятельств мстительный император мог бы отменить отвратительную должность протектора. Те самозваные солдаты, которых Галлиен не убил, были бы выброшены обратно на свалку.
Как и греческий философ, Семпроний хотел отомстить после своей смерти.
OceanofPDF.com
ГЛАВА 25
Храм Клавдия
НА УРОВНЕ УЛИЦЫ Vicus Capitis Africae было пустынно.
Жители наблюдали за битвой между варварами и городской стражей с безопасной высоты. Они толпились в окнах и на балконах верхних этажей. Некоторые даже выглядывали с крыш.
Впереди, в конце улицы, Баллиста увидела громаду Колизея. Теперь он был совсем близко. Шум толпы разносился по окрестным улицам. Бегом они могли бы преодолеть это расстояние в мгновение ока. Но чтобы приблизиться к амфитеатру этим путём, им пришлось бы пройти мимо арсенала и школы обучения императорских рабов.
Они должны были выйти на открытое пространство вокруг Колизея между двумя гладиаторскими школами. Там не было укрытия, а общественные здания, расположенные рядом с амфитеатром, должны были находиться под наблюдением как фрументариев, так и городской стражи. Пятьдесят вооружённых воинов за ними обеспечивали бы безопасный проход. С ними всё было иначе, когда их было всего трое.
'Подписывайтесь на меня!'
Там, где улица Африканской Головы расходилась, Баллиста свернула налево, на улицу Скаврус. Максимус и Тархон последовали за ней, тяжело дыша под тяжестью кольчуг.
Вместе они протопали под воротами Келимонтаны, и стук их сапог эхом разносился по округе. Улица Скаурус вела вниз.
к Большому рынку. Гораздо проще было пробраться сквозь лабиринт его аркад и переулки многоквартирных домов, примыкавших к задней части храма Клавдия. Они доберутся до Колизея с запада, через фонтан «Потный столб».
Улица круто шла под уклон. Колизей исчез за Храмом, а тот, в свою очередь, исчез за высокими жилыми домами. Солнце скрылось за домами, но уже совсем низко. Небо было розовым от заката. Всё же осталось недолго – четверть часа, не больше. Доберитесь до Врат Жизни в западной части Колизея, пройдите по пронумерованным коридорам, поднимитесь по лестнице, ведущей в императорскую ложу. Галлиен доверял ему. Баллисте оставалось лишь поговорить с императором, и этот кошмар закончится. Он мог отдохнуть – вернуться домой, обнять жену и детей, принять ванну, перевязать раны, поесть и выпить, а потом поспать. Отдохнуть несколько дней, а затем сесть на корабль до Сицилии, где царит покой виллы высоко над заливом Наксос.
Покупатели всё ещё возвращались с Большого рынка. Все останавливались и глазели. Всеотец, конечно же, они глазеют. Как Баллиста могла быть такой глупой?
Двое вооруженных мужчин несутся по тихой жилой улице, преследуя человека с обнаженным мечом, чья туника пропитана кровью — любой бы остановился и уставился на него.
Не успел Баллиста подумать, что делать со своим пугающим видом, как всё стало гораздо хуже. Боги были немилосердны. Прямо впереди, выходя с рынка, шёл отряд Городской Стражи. Восемь человек, с топорами на одном плече, дубинками на другом, с вёдрами в руках – обычное патрулирование, которое вот-вот должно было перерасти в настоящую драму. Стражники увидели троих.
«За ними!» — крикнул центурион, командовавший патрулем.
Часовые колебались, явно не зная, что делать со всем этим оборудованием, которое их обременяло.
«Брось это чёртово снаряжение! Доставай мечи!» Центурионы Городской стражи были повышены в должности до преторианцев. Они были более опытными солдатами, чем пожарные, которыми они командовали.
Топоры, вёдра и дубинки с грохотом падали на землю. Стражники стаскивали с плеч свёрнутые верёвки и вытаскивали клинки.
«Луций, оставайся со всем этим», — крикнул центурион.
Задержка дала немного времени.
«Сюда!» Баллиста нырнула в просвет между двумя зданиями справа.
Зажатые между улицей и подиумом храма, дома здесь стояли очень тесно друг к другу. Переулок был узким. Сырые кирпичные стены по обеим сторонам почти терли плечи Баллисты. Он свернул налево, затем направо. По обе стороны открывались другие проходы.
Баллиста превратилась в одну из них, которая была ещё уже.
Солнце сюда никогда не проникало. В воздухе пахло плесенью и мочой. Баллиста снова свернула направо.
Не видя ни солнца, ни горизонта, он уже заблудился, не зная, в каком направлении движется.
Завернув за угол, он наткнулся на человека, ведущего осла. Какого хрена он здесь делает с ослом?
Оттолкнув зверя, Баллиста схватил мужчину за ворот туники.
«Как нам выбраться отсюда?»
Мужчина в ужасе вытаращил на него глаза.
«Где запад?»
Мужчина по-прежнему не произнес ни слова.
Откуда-то из лабиринта донесся звук подбитых гвоздями сапог.
«Как нам попасть к западным воротам Колизея?»
Баллиста похлопал мужчину, словно лошадь. «Добраться до Потного?»
Все еще не в силах говорить, мужчина указал туда, откуда пришла Баллиста.
«Блядь», — сказал Максимус.
Максимус был прав, стук сапог доносился оттуда.
«Пошли», — сказал Баллиста. «Мы обойдем их».
Теперь они двигались осторожнее. На каждом повороте и перекрёстке они останавливались, чтобы прислушаться. Шум погони, казалось, доносился со всех сторон. Патруль разделился, или это был какой-то обман со звуками, распространяющимися по стенам? Хуже того, не подоспело ли подкрепление? Было много криков и шагов.
«Всего восемь ублюдков», — сказал Тархон. «Ушли легко, убив их по пути».
«Нет», — сказал Максимус. «Здесь, внизу».
Местный владелец магазина опускал ставни.
Увидев мужчин, он быстро запер их и бросился к двери. Максимус оказался быстрее него. Хиберниец ударил дверь плечом, прежде чем она успела закрыться. Когда Баллиста и Тархон ввалились вслед за ними в магазин, раздался женский крик.
«Тише, мама», — сказал Максимус.
«Берите, что хотите», — пробормотал продавец. «Не причиняйте нам вреда».
«Мы не причиним вам вреда и ничего не заберем», — сказал Максимус.
Женщина рыдала.
«Было бы очень больно, хотя и тихо», — сказал Тархон.
Женщина, забившись в угол, молча тряслась.
Максимус закрыл дверь. «Не обращай внимания на старого Тархона. Мы просто хотим немного посидеть. Мы будем в пути прежде, чем ты успеешь оглянуться».
Лавка была крошечной, чуть больше кельи. Лестница вела на крошечный спальное место. Всё помещение едва освещалось глиняной лампой. Масло, которое она сжигала, было дешёвым. Его прогорклый запах смешивался с запахом гнилых овощей.
Снаружи послышался топот военных сапог.
«Теперь тише, как мышки, мои дорогие», — прошептал Максимус.
Гвозди становились все ближе.
Баллиста жестом велел Максимусу следить за женщиной. Он обнял мужчину за плечи.
Тархон стоял по другую сторону.
Солдаты были прямо снаружи.
В комнате повисла такая глубокая тишина, что ее было почти ощутимо.
Шаги стихли.
Все вздрогнули, когда дверь загремела на петлях.
«Открой, Нумериус».
Городская стража имела право входить на территорию любой собственности.
«Ну же, старый ублюдок, мы знаем, что ты там».
Баллиста приблизил губы прямо к уху лавочника.
«Скажите ему, что вы заняты».