И действительно, через несколько мгновений мужчина вышел из переулка. Орлиный нос словно искал запах, пока мужчина смотрел сначала в одну сторону, потом в другую, по всей улице.

Прежде чем его заметили, Баллиста вошёл на рынок. С первого взгляда стало ясно, что здесь продаётся. Высокие глухие стены по обеим сторонам, деревянный блок перед третьей стеной с массивными воротами и узкими зарешеченными окнами.

Главные рынки рабов располагались на площади Юлия, рядом с Пантеоном на Марсовом поле, и за храмом Кастора, рядом с Форумом. На первом можно было купить экзотические товары, на втором — более дешёвые. Однако подобные рынки поменьше были в каждом районе города.

Толпа собралась немаленькая, и прибывало всё больше людей. Торговцы сначала продавали менее востребованных рабов. К этому времени рабы на блоке должны были стать более качественными. Баллиста пробрался сквозь толпу. Он занял место в первых рядах. Чтобы скрыть свой рост, он прислонился к ступеням, ведущим на возвышение.

До сих пор не было никаких следов человека с крючковатым носом.

«Чистая и трудолюбивая, честная и дружелюбная, не склонная к сплетням и выпивке; она одна на тысячу».

Аукционист трудился не покладая рук.

«Можно поручить ей любую работу: полировать мебель, складывать одежду, взвешивать шерсть. Кто предложит мне восемьсот сестерциев?»

Женщина была не стара, но рабство состарило её. На ней была нелепо яркая и изысканная туника, несомненно, чтобы отвлечь потенциальных покупателей от её худых и тщедушных конечностей. Косметика на её щеках также должна была имитировать молодость и живость.

«Господа, вы не признаете выгодную сделку? Я отдаю ее за семьсот».

Тучный мужчина возле Баллисты крикнул: «Двести».

«Мой дорогой сэр», — аукционист отпрянул в притворном ужасе,

«Вы бы сами меня видели на плахе. Такие гроши не покрыли бы и стоимость её транспортировки из далёкой Лузитании».

«Были ли у неё дети, хоть один из них был мёртворождённым?» Скорее всего, мужчина был торговцем. «У неё регулярные месячные?»

«Ах, человек, смотрящий в будущее. Четверо детей, все сильные и здоровые, младшему всего пять лет. Их продали сегодня утром. Шестьсот за эту прекрасную особь племенного скота».

«Триста, ни сестерцием больше».

«У кого-нибудь есть пятьсот?»

«Выглядит меланхолично», — сказал мужчина. «Наверное, повесилась».

'Пятьсот?'

В юности, на Палатине, Баллиста проводил долгие вечера с преподавателем философии. Чтобы сойти за представителя высших слоёв римского общества, требовалось хотя бы некоторое знакомство с её принципами. Влияние философии было всеобъемлющим. Мораль плебса, никогда не посещавшего школы, во многом формировалась под влиянием её учения. Основные секты верили в братство людей. В каждом из них была искра божественного разума. В глубине души всё человечество было одинаковым. Размышляя таким образом, Баллиста задался вопросом, как может существовать рабство. Его одноклассники хихикали. Очевидно, это было своего рода…

Вопрос, который мог задать только варвар. Наставник посмотрел на него почти с жалостью, глядя на его невежество. Баллиста совершенно не понял. То, что он принимал за рабство, было совсем не таким. Юридический статус влиял лишь на внешнюю сторону человека. Он не имел никакого отношения к моральному предназначению, определяющему человека. Если царь царей Персии, восседающий на троне, господин всего, что ему было подвластно, имел рабское сердце, то он был рабом. И наоборот, если у самого низшего раба, закованного в цепи в рудниках или готового быть брошенным на арену, была благородная душа, то он был свободен. Баллиста считал, что это убеждение было наиболее удобным для римлян.

Женщину вернули в здание непроданной. Вполне вероятно, что, когда с неё снимут наряд, её вздуют за то, что она подвела хозяина, не выглядя бодрее на улице.

В толпе никто не казался необычным. Тёмной туники и характерного носа по-прежнему не было видно.

Лучше немного подождать, пока он не удостоверится, что двигается дальше.

Следующим был крепкий молодой человек. Его нагота была прикрыта лишь набедренной повязкой. Ноги его были побелены мелом.

Мнения разделились. Некоторые владельцы считали, что не стоит тратить время на обуздание такого недавно порабощённого юноши.

Другие считали, что их можно было формовать, как мокрую глину, придавая любую форму, какую пожелает мастер.

На шее у мальчика висела табличка. На ней было написано, что ему восемнадцать лет, а местом рождения — Каппадокия.

В соответствии со своим мировоззрением, римляне имели определённые представления о потенциале рабов из множества народов, живших в их империи и за её пределами: греки – для секретарей и бухгалтеров, египтяне и сирийцы – для удовольствий, галлы – для работы в поле. Никто не хотел бы иметь германца в качестве личного слуги. Их лучше всего использовать в качестве телохранителей или гладиаторов. Будучи заложником, Баллиста достиг высокого командного поста в римской армии, но в каком-то смысле это было не более чем позолоченное рабство.

«А теперь, друзья мои, перейдём к качеству». Аукционист неискренне улыбнулся. «Крепкий мальчик, как и все каппадокийцы, он был бы идеальным носильщиком. Но его внешность украсила бы любой стол или спальню».

«Он не будет выглядеть неуместно и во дворце».

«Тогда давайте его посмотрим».

По кивку аукциониста мальчик развязал набедренную повязку и неохотно отпустил её.

«Заставьте его двигаться», — крикнул один из потенциальных покупателей.

«Делай, что говорит этот человек».

Юноша замешкался. Когда аукционист показал ему кнут, он присел, а затем подпрыгнул.

После всех этих лет римского рабства Баллиста всё ещё не давала покоя. Дело не в том, что у них дома, в Германии, не было рабов. В доме отца Баллисты были несвободные слуги. Старый Калгакус был рабом. Но они не были особой породой. Баллиста вырос вместе с детьми слуг и не испытывал никакого особого отношения.

Не было такого жестокого унижения. Взрослея, большинство рабов получали небольшие участки земли в собственных жилищах. Они должны были отдавать большую часть своего урожая господину, и, как ни странно, в трудные времена их можно было продать, но в остальном они мало чем отличались от крестьян.

«Звучит в его дыхании, грациозен в его движениях — что мне предложить? Кто примет меня за две тысячи?»

«Тысяча».

«С мужчиной сзади. Я предлагаю тысячу. Кто предложит мне тысячу двести?»

Пару лет назад, в степи, Баллиста путешествовал с кочевниками-герулами. С их яркими татуировками и удлинёнными черепами, которые их связывали в младенчестве, они были странной расой. Многие из их обычаев были странными. Но их отношение к рабству было достойным восхищения. Их рабы отправлялись с ними на войну. Если кто-то из них храбро сражался,

Им даровали свободу. Некоторые советники их короля когда-то были рабами.

Торги за юношу были оживлёнными. Его продали за две с половиной тысячи сестерциев. Казалось, это много, но Баллиста годами не покупал нового раба. Люди постоянно жаловались на инфляцию цен. Сменявшие друг друга режимы, подделывавшие драгоценный металл в монетах, не способствовали успеху. Покупатель настаивал на составлении подробного письменного договора: имя, раса, цена, полные имена продавца и его поручителя, дата и место продажи, а также справка о состоянии здоровья и отсутствие сведений о побегах или участии в азартных играх. Толпа терпеливо ждала, пока завершатся формальности. Баллиста осматривал рынок, не обращая внимания ни на что необычное.

«Господа, к вашему удовольствию...» — Аукционист сделал театральную паузу.

Его крепкий помощник вывел девушку из здания и повел ее к подножию лестницы.

«Маргарита! Имя — жемчужина, а внешность — бриллиант!»

Собравшиеся мужчины бурно приветствовали его.

«Ну же, поднимайся, не стесняйся».

Легкий толчок со стороны ассистента, и девушка поспешила вверх по ступенькам.

«Твоей жене не понравится, когда ты привезёшь её домой, но кто устоит перед такой горячей штучкой из Сирии? Мы все знаем, какие они! Жаднее воробьёв, полны распутных восточных штучек».

На девушке была простая короткая туника. Ей не нужно было никаких ухищрений, чтобы подчеркнуть её внешность. Она стояла, опустив глаза и сложив руки на груди.

«Покажи нам, на что она способна», — крикнул мужчина с пола.

Аукционист раздвинул ее руки, затем отработанным движением сдернул с ее плеч тунику.

Материал скопился у ее ног.

«Поверните ее, — крикнул кто-то, — мы хотим хорошенько ее рассмотреть».

Обнажённая, она бродила вокруг. Её нежелание, казалось, разжигало похоть зрителей.

Баллиста оглянулся на толпу. Все смотрели на девушку, все лица были заворожены. Только в самом конце, у входа, небритый мужчина с длинным носом разглядывал толпу. Двое мужчин, сопровождавших его, тоже не обратили на девушку никакого внимания.

Наклонившись, Баллиста повернулся к помощнику, стоявшему у подножия лестницы. «У вас есть что-нибудь особенное, что хранится в камерах?»

Мужчина презрительно посмотрел на Баллисту. В рваном плаще, с прорехой на тунике, не говоря уже о синяках и царапинах, Баллиста понимал, что тот выглядит оборванцем. Он открыл кошелёк. Там осталось всего две золотые и полдюжины бронзовых монет. Он вытащил одну.

«Хозяин всегда приберегает немного для особых клиентов». Поведение продавца изменилось. «Что вы ищете?»

«Что-нибудь скромное».

«А, один из этих». На лице мужчины появилось неприятное выражение соучастия. «Хотите разрезанный?» — прошептал он, принимая монету. «Пойдем со мной».

Наклонившись вперед, Баллиста прошаркала за ним в дверь.

Внутри были металлические клетки, открывающиеся в центральный проход.

Внутри большинства из них ютился какой-то жалкий товар. Откуда-то доносились рыдания. Продавец резко оборвал своего подчиненного, чтобы прекратить этот шум.

«Вот, пожалуйста». На полу одной из клеток в глубине сидел мальчик лет двенадцати, не больше. «Его постригли в Абасгии, на Чёрном море; за пределами империи, всё совершенно законно».

Правдиво это или нет, Баллиста был уверен, что продажа кастрированных рабов на римских землях противозаконна.

«План изменился», — сказал Баллиста.

«Что с ним не так? Он хорошо выглядит и совершенно здоров».

«Ничего». Баллиста достал последнюю золотую монету. «В здании есть задняя дверь?»

'Почему?'

Иногда лучше сказать правду или ее часть.

«Там снаружи трое мужчин. Я не хочу, чтобы они меня увидели».

Помощник взял монету. «Не задавай вопросов, не услышишь лжи».

На двери было два замка, три засова и засов.

Баллиста заставил себя не ёрзать от нетерпения.

«Она ведет только в переулок».

«Это хорошо».

«Как только вы пройдете, дверь закроется и запрется. Кто-то уже пытался украсть товар. Лучше не выдумывайте ничего дурного».

«Никаких забавных дел».

Зловещий переулок. Дверь захлопнулась за ним. Справа – высокая, неприступная стена, а впереди – строительная площадка. Переулок заканчивался тупиком. Единственный выход – поворот, который должен был вывести обратно на улицу у входа на рынок. Это было не к добру.

Рабочие катили тачки с кирпичами по проходу и разгружали их по лестницам, ведущим к недостроенному дому. Другие рабочие взвали корыта на спины и подняли их наверх.

Баллиста шёл за человеком, возвращавшимся с пустой тачкой. Используя строителя как прикрытие, он выглянул из-за угла. Двое мужчин отдыхали у входа. Оба были в плащах, слишком тёплых для погоды. Под одним из них виднелся контур рукояти. Баллиста пригнулся.

Его последние две золотые монеты позволили ему попасть в ловушку.

Пока была жизнь, была и надежда. Баллиста снял плащ, скомкал его и бросил в канаву. Он натянул тунику за пояс, укоротив её, словно рабочий.

Спрячьтесь на виду. Если вы действуете уверенно, вас редко будут допрашивать.

Баллиста подошёл к подножию лестницы. Он взвалил на плечи корзину, полную кирпичей. Всеотец, эти штуки весят тонну. Одной рукой держась за корзинку, другой – за перекладины, он поднялся по лестнице. Каждый раз, когда его ботинок опускался, ему казалось, что перекладина вот-вот сломается под тяжестью.

Должно быть, это целое искусство, иначе эти работники сильны, как быки.

Наверху он поставил контейнер туда, где уже были сложены другие, под надзором бригадира. Не говоря ни слова, он пошёл по доскам лесов.

«Куда ты, черт возьми, собрался?»

Баллиста остановилась.

«А ты кто, черт возьми?»

«Новичок на стройке. Хозяин поручил мне помочь с другой стороны здания».

«Никогда мне об этом не рассказывал. Ты чем-то занимаешься?»

«Плотник. Там нужно осмотреть некоторые пиломатериалы».

«Что в этом плохого?»

«Не узнаю, пока не посмотрю». Приняв вид искусного человека, чьё ремесло было оклеветано, Баллиста пошёл прочь.

Шаг, затем ещё один; ожидая крика, которого так и не последовало. Перебираясь с одних лесов на другие, Баллиста скрылся из виду. Только тут он понял, что бригадир не заметил отсутствия у него инструментов.

Вероятно, этот человек лучше справлялся с цифрами на папирусе, чем с реальным конструированием чего-либо.

Вдали от надзирателя работы становилось меньше.

За частично покрытой черепицей крышей двое мужчин бросали кости. Они виновато подняли глаза, но затем ухмыльнулись в ответ Баллисте.

Другая сторона здания выходила на участок грязи.

Когда-нибудь здесь будет сад, но сейчас он завален строительными материалами, ожидающими подъема краном, зажатым

на площадку на уровне крыши. Двор окружала низкая стена.

Там были ворота. Они были открыты, но там стоял человек. Воровство было такой же проблемой на стройках, как и на невольничьих рынках.

От того места, где стояла Баллиста, до земли было не меньше тридцати футов. Здесь не было ни лестниц, ни лесов. Глядя на свисающие с крана верёвки, Баллиста пожалел, что не сохранил плащ. Теперь оставалось только испортить тунику или обжечь руки. Порез на правой ладони решил исход дела.