Праздник мало что изменил. Остальная часть огромного комплекса была открыта для мужчин. Баллиста всё равно не собирался мыться. Нагота не помогла бы, если бы ему пришлось спешить.

Прогуливаясь по парадным садам к главным зданиям, Баллиста прошла мимо знаменитой скульптуры Лаокоона и его сыновей. Троянский царевич возражал против внесения деревянного коня в стены. Афина послала двух огромных морских змеев. Попав в их кольца, Лаокоон…

был раздавлен насмерть вместе со своими невинными сыновьями. Боги были жестоки. Невиновный будет наказан вместе с виновным. Вряд ли человек на месте Баллисты мог бы найти в этом послании что-то обнадеживающее.

Пройдя через боковую дверь, Баллиста вышел в палестру. На площадке для упражнений играло всего несколько человек. Баллиста подошёл к статуе, увешанной зелёными ветвями и украшенной розами, и сделал вид, что читает надпись. Из палестры открывался полукруглый зал. Слуги и рабы с сумками книг сидели снаружи. Сквозь колонны открытой стены можно было видеть их господ, прогуливающихся к своим местам на скамьях. Аудитория была довольно многочисленной. Какой-то известный философ или софист собирался произнести речь.

Баллиста сел на самом нижнем ярусе, в конце. Оттуда он мог следить за палестрой и, при необходимости, без лишних хлопот выскользнуть. Он снял шляпу и закрыл глаза. Гул разговоров усыплял.

Усталость снова грозила одолеть его. Он потёр глаза, потёр переносицу. Во время своих странствий ему следовало бы найти аптекаря и купить смесь натрона и халькантита. Говорили, что одного вдоха достаточно, чтобы прогнать усталость. Маг из Садов Лукулла, несомненно, посоветовал бы носить высушенную голову летучей мыши в качестве амулета или зачерпывать напиток её крыльями. Слишком много последнего – и, похоже, ты больше никогда не заснёшь. Людским суевериям не было конца.

Словно подгоняя измученную лошадь, Баллиста заставил свой разум вернуться на верный путь. Прошлой ночью он не смог добраться до префекта претория. Сегодня утром он не смог добраться до императора. До заката ему нужно было попасть в Колизей и каким-то образом попасть в императорскую ложу.

Под амфитеатром находилась сеть туннелей.

Один из входов был снаружи, в Лудус Магнус. Если

он мог бы уговорить себя попасть в школу гладиаторов...

Баллиста отверг эту стратегию. Меньше всего ему хотелось выходить на арену. Должны были быть коридоры, ведущие в само здание, но Баллиста их не знал, и они будут надёжно охраняться.

Власти вряд ли оставят открытыми пути к отступлению нежелающим сражаться боевикам и диким зверям.

У Баллисты больше не оставалось сомнений: ему нужна помощь, чтобы добраться до императора. Эта помощь должна была исходить от офицера или чиновника, имеющего доступ, от того, кто мог бы приказать страже пропустить его. Если не префект претория, то кто?

Вот принцепс Перегринорум. Баллисте эта мысль не понравилась. Никто в здравом уме не стал бы искать главу фрументариев. Их безобидное название намекало на что-то связанное с распределением зерна или армейскими пайками. Это никого не обманывало. По всей империи их знали, боялись и ненавидели за то, кем они были на самом деле – тайной службой императора, его шпионами и убийцами. По крайней мере, их знали как единое целое. Это был особый отряд солдат, члены которого переводились из других подразделений, с базой на Целийском холме. По отдельности их редко знали. Одной из их обязанностей было переодеваться в гражданское и подслушивать тех, кого подозревали в нелояльности. При обычном ходе вещей Баллиста и не подумал бы идти к ним в лагерь. Мало кто добровольно входил в их лагерь, а о многих из тех, кто всё же входил, больше никто не слышал.

Баллиста зевнул. Титул командира фрументариев означал «Предводитель чужеземцев». Его звали Руфин. Баллиста никогда с ним не встречался и не желал встречаться. Теперь необходимость требовала, чтобы Баллиста отправился на Целийский холм, познакомился с ним и попытался заручиться его поддержкой. По крайней мере, Целийский холм был недалеко, и, учитывая его сомнительное занятие, Предводитель чужеземцев должен был быть склонен поверить в существование заговора.

Гул разговора стих, когда оратор взял слово. На нём не было туники, только плащ. Почти деревенская простота его одежды в сочетании с длинными волосами и бородой выдавала в нём философа. Посох и кошель, которые он нес, могли указывать на то, что он киник, хотя символы были уместны для любой секты, а великолепное расположение свидетельствовало против приверженности учению Диогена. Как только он заговорил на прекрасном аттическом греческом языке Платона и Демосфена, стало очевидно, что он образованный человек, а не какой-нибудь ворчливый философ с улицы.

Слова, обращённые к частным лицам, относятся только к ним или к немногим другим. Слова же, обращённые к царям, подобны публичным молитвам или проклятиям. Должен ли я передавать слова, сказанные мной императору, как будто они не имеют значения?

Баллиста задавался вопросом, что давало этим волосатым греческим интеллектуалам – как неопрятным философам, так и ухоженным софистам – уверенность, позволявшую им осмеливаться читать лекции правителю Рима, и что побуждало каждого императора сидеть и слушать? В глубине души это, должно быть, была политика. По оценке самих греков, у народа не было истории, когда он не был автономен. Греки не могли избежать того факта, что они находились под властью Рима, но это подчинение могло стать более сносным, если бы иностранный правитель публично прислушивался к советам своих греческих подданных. Для римлян это могло быть чем-то большим, чем умиротворение самых крикливых рас в их владениях. Внимательно слушая эти бесконечные речи, император демонстрировал свою приверженность свободе слова и свободе. И именно libertas, по мнению римлян, отличал императора от восточного деспота или варварского военачальника.

Пока философ рассказывал мудрые слова, которыми он потчевал императора, к публике на дальней стороне Баллисты присоединился опоздавший человек.

«Царь — царь, потому что он выбирает добродетель. Ибо он добродетелен, и подданные, и боги любят его».

Поскольку его любят и люди, и боги, против него не будет никаких заговоров, и его правление продлится столько, сколько отведено ему по жизни».

Незнакомец был мускулистым и коренастым, одетым в простую тунику рабочего. Он не походил на приверженца политической философии.

«Но если правитель склоняется к пороку, то он не царь, а тиран. Тиран правит не ради общего блага, а ради собственной выгоды и удовольствия. Такого ненавидят и на земле, и на небесах. Его подданные будут строить заговоры и восставать против него, а боги поспешат свергнуть его с престола и растоптать его ногами».

Король есть король, потому что у него есть добродетель. Обладал ли Галлиен этим качеством до сих пор? Одеваясь как женщина, тратя деньги обеими руками, правил ли он для других, а не для собственного удовольствия? Заслуживал ли Галлиен звания императора? Баллиста не имел права даже думать об этом предательском вопросе. У него не было другого выбора, кроме как сохранить Галлиена на троне. Баллиста был обязан императору жизнью. И помимо чести, существовал и прагматизм. Если Баллиста не спасёт Галлиена, он сам вскоре умрёт, как и вся его семья. Если император будет убит, все, кого любил Баллиста, будут преданы мечу.

Опоздавший потянулся и оглядел остальных присутствующих. Его взгляд скользнул по Баллисте, затем метнулся обратно и быстро отвёлся.

Когда он, казалось, снова обратил свое внимание на философа, Баллиста встал и ушел.

На дальней стороне палестры Баллиста оглянулся.

Мужчина следовал за ним. Он шёл нормально, но, петляя по площадке для упражнений, старался держаться

Статуя между ним и его добычей. Баллиста вошёл в бани и повернул направо.

Колонны роскошного вестибюля кальдария взмывали высоко к своду, образуя арки. Комната была ярко освещена светом, льющимся сквозь стеклянные стены высоких окон. Рядом с горячими ваннами было тепло. Служитель почтительно приблизился.

«Прошу прощения, хозяин, но в апрельские календы бассейны предназначены только для женщин».

«Вы знаете служебные коридоры под банями?»

«Да, хозяин».

«Те, которые текут наружу к цистернам?»

«Публике туда вход воспрещен, хозяин».

«Покажи мне путь».

Минутное колебание – раб не хотел нарушать правила бани, но долгое служение научило его опасностям неповиновения свободному человеку. Раб не должен ждать руки господина.

В любом случае его могут побить.

«Следуйте за мной, хозяин».

Незаметная дверь была скрыта панелью. Человека, с которого я читал лекцию, видно не было.

Коридор был оштукатурен, ступени вели круто вниз.

Внизу она разделилась на две части. Свет померк, когда наверху появилась фигура мужчины. Прежде чем Баллиста успел его остановить, раб метнулся прочь. Не раздумывая, Баллиста бросился в погоню. Над собой он услышал топот тяжёлых сапог по лестнице.

Коридоры были темными и душными, полными дыма и пара. Лишь редкие отверстия в низком потолке пропускали свет или обеспечивали скудную вентиляцию. Узкие проходы с голым кирпичом поворачивали налево и направо, поднимались и спускались по лестницам. Другие туннели расходились под прямым углом. В этом подземном лабиринте было трудно дышать.

Пот лился с Баллисты, пока он шёл на звуки исчезающего раба. Он пробегал мимо голых рабов, кормивших

печи, встроенные в стены, проносились мимо других, тащивших дрова.

В безлюдном месте, где сходились четыре прохода, Баллиста остановилась, тяжело дыша. Раб сбежал. Что случилось с человеком из зрительного зала, знали только боги.

Из четырех мрачных отверстий доносились жуткие, бессвязные звуки — крики, обрывки разговоров, внезапные шаги и взрывы заунывных песен.

Сгибаясь пополам, Баллиста изо всех сил пытался набрать воздуха. Туника под плащом прилипла к телу. Здесь, внизу, было словно в Тартаре или в христианском представлении об аде. Думали ли женщины, купающиеся в лёгком и благоухающем воздухе наверху, о страданиях тех, кто трудился в этом адском мире под их ногами? А если бы и думали, разве им было бы до этого дело?

Баллиста заблудился. Не было смысла бродить вслепую. Он мог бродить здесь днями. Найди раба и заставь его вывести его из этого ужасного преисподнего мира. Баллиста выпрямился и обнажил нож.

Он держал его под складками плаща. Лучше не пугать и не встревожить того, кого он встретит, прежде чем он успеет раскрыть то, что хочет.

Выбрав наугад коридор, он двинулся дальше. Сквозь тьму и клубы дыма было трудно что-либо разглядеть. Он двигался медленно, насторожившись. На каждом повороте и в каждом проходе он останавливался и прислушивался. Туннели казались неестественно пустыми. Вокруг были только крошащиеся кирпичи, удушливый смог и отдалённые звуки. На развилке в проходе мерцал отблеск огня. Баллиста вошла в проход. Где печь, там должны быть рабы.

В воздухе позади него повисло некое возмущение. Баллиста присел и развернулся. Клинок пронесся прямо над его головой. Искры вспыхнули, когда он задел кирпичную кладку. Инерция удара отбросила нападавшего на Баллисту. Они сцепились, прижались друг к другу. Рука мужчины с ножом оказалась зажата между ними. Баллиста не мог высвободить оружие из-под плаща. Они шатались, как пьяные.

Пальцы свободной руки мужчины вцепились в лицо Баллисты, ногти цеплялись за глаза. Баллиста отстранился. Мужчина выхватил нож. Прежде чем тот успел его использовать, Баллиста рванулся вперёд. Выгнувшись, Баллиста ударил его головой. Резкий треск, стон боли, когда нос был сломан.

Когда мужчина отшатнулся, Баллиста освободил клинок из прилипшего материала.

Оба встали в боевую стойку. Ноги балансировали, ножи были вытянуты, каждый ждал. Коридор был слишком узким для манёвра. Не было места, чтобы уклониться. Лицом к лицу, словно скованные цепью гладиаторы.

Не отрывая глаз от мужчины, Баллиста расстегнул его плащ и позволил ему повиснуть на левой руке.

«Я искал тебя всю ночь», — мужчина говорил на латыни, распространенной в лагерях.

Баллиста, сделав ложный выпад ножом, откинул полы плаща в сторону лица мужчины.

Мужчина не дрогнул. Вместо этого он аккуратно ухватил передний край крыла левой рукой. Плащ был натянут между ними.

«Ты убил моих друзей в Мавзолее».

Без предупреждения мужчина рванул плащ на себя. Резко дернувшись вперёд, Баллиста, потеряв равновесие, бросился вправо. Он ударился спиной о стену. От удара нож выбился из его руки. Баллиста увернулся.

Слишком медленно, раскаленная добела боль, когда лезвие полоснуло его по ребрам.

Баллиста рухнул. Горячая кровь струилась по его груди. Падай сейчас же, и он был бы мёртв. Мужчина отступил назад для смертельного удара. Баллиста рванулся вперёд и набросился на него. Он погнал его через коридор. Собрав всю свою силу и вес, он ударил мужчину лицом к противоположной стене. Противник с хрипом выдохнул. Баллиста схватил его за волосы, оттянул голову назад и ударил ею о стену. Нож противника с грохотом упал на пол.

Когда Баллиста снова попытался ударить мужчину лицом о кирпичи, его левая нога была вырвана из-под него. Баллиста

Он упал на землю. Этот парень умел бороться.

Мужчина шатаясь побрел туда, где в полумраке блестел его нож.

Ноги соскользнули, и Баллиста, опираясь на стену, подтянулся.

Его грудь болела, как в Аду.

Мужчина вытянул руку, чтобы удержать равновесие, и наклонился за ножом. На стене, где раньше было его лицо, виднелось тёмное пятно.

Три шатающихся шага, и Баллиста бросился на спину мужчины. Мужчина рухнул под ним.

Вес Баллисты через колени обрушился на поясницу мужчины. Раздался крик чистой агонии.

Мужчина был бойцом. Несмотря на боль, его рука потянулась к ножу. Баллиста отбросил лезвие в сторону коридора.

«Кто тебя послал?» — сквозь боль было трудно вымолвить эти слова. Спертый воздух застревал в горле Баллисты.